Глава двенадцатая

— Это был — кто?

Растерянный взгляд Насти метался по всей моей кухне — туда-сюда. Скажи я ей, что этот бомж — предполагаемый отец моего ребенка, она и то удивилась бы меньше. Наверное.

— Да ладно… я же не знала, — продолжала нервно блеять Настя. Из всего сказанного она вывела, что ей нужно было утопить меня в слезах и эмпатии, а не носиться по этажам как фельдъегерь, разве что саблей не размахивая и не грозясь моему отцу голову снести, когда найдет.

— А если бы знала, то что? — выкрикнула я, не сдержавшись, и Настя от моей реакции не то чтобы съежилась, но сгорбилась и обхватила плечи ладонями. Никакого угрызения совести я, впрочем, не испытала. — Настя! Если бы ты знала, то что? Не бегала бы со мной по подъезду, не выясняла бы, кто успел его отсюда спровадить до тебя, или — или что, Настя? Приголубила бы, провела до моей квартиры подождать? Пакеты бы донести помогла мне под дверь? Что бы ты сделала?

— Что ты орешь на меня? — взвизгнула Настя, потеряв всю надежду на мою адекватность. — Я не знала, что это твой отец! На нем не написано!

— Он мне не отец! Он мне никто! И хватит орать! Окно открыто!

Мы уставились друга на друга, тяжело дыша. Настя раскраснелась, будто пробежала триста метров до убегающего по путям поезда и все равно не успела, да и я выглядела, наверное, немногим лучше.

— Прости, — сказали мы обе и одинаково поморщились. А потом одинаково неловко улыбнулись друг другу, и Настя, не дожидаясь, кто из нас первый заревет, вскочила, скакнула ко мне, как заправский кенгуру, и притянула к себе. — Ой, Ирка… И что ты теперь будешь делать?

Настя шмыгнула носом, предлагая все-таки пореветь, зато у меня всякое желание сопли распускать разом отпало.

Настя знает еще не все. Далеко не все. Я вообще не уверена, стоит ли это кому-нибудь знать, кроме, может быть, участкового…

— Позвоню Эльвире. Это одна из моих клиенток, она очень крутой юрист.

— Так она и стоит, наверное, очень круто? — с любопытством всхлипнула Настя.

— Ничего, договорюсь, что уберусь у нее бесплатно.

— Сколько раз? — Настя всхлипнула еще раз. Все-таки ее не покидало намерение развести в моей кухне болото.

— Да сколько нужно, Настя, столько раз и уберусь. Эльвире я хотя бы доверяю, а мало ли, кто в интернете попадется…

Стоять в обнимку было неудобно, но я терпела. В конце концов, мы чуть не разругались окончательно и бесповоротно. Стоило мне сказать, что бомж, которого мы искали, мой отец, как Настя тут же врубила на максимум «семейные ценности». Отчего в ее голове ни разу не щелкнуло, с чего бы мой отец — самый что ни на есть настоящий бомж, я не знаю. Любой человек попытался бы выяснить это в первую очередь, а потом уже реагировать по ситуации, но у Насти, наверное, подоспели плаксиво-гормональные дни и было не до установления причинно-следственных связей.

Не люблю у нее этот период.

— А что ты хочешь? — Настя выпрямилась и наморщила лоб. — Ты этой Эльвире звонить будешь зачем?

— Затем, что я вообще не хочу видеть рядом этого человека, Настя. У меня дочь, если ты забыла. Сядь, — я вывернулась из ее объятий и села первая, причем так, чтобы Насте ничего не оставалось, кроме как вернуться на свое место напротив меня. — Я надеялась, что он сгнил в тюрьме. Что его там прибили, понимаешь? А он отсидел, вышел, нашел меня… интересно, как?

Настя сидела, уперев локти в стол и пристроив подбородок на крепко сцепленные пальцы. Взгляд ее тоже был направлен непонятно куда, не на меня, не на остатки чая в чашке и даже не на тортик, который никто из нас не ел. А съесть надо, иначе Машутка начнет клянчить.

— Торт потом с собой заберешь.

— Я на диете, — обиженно напомнила Настя.

— Ну ты когда никто не видит, — ляпнула я, не сообразив, что выдала Насте — все ее тайны я знаю. А вот она мои не знает, пока что нет.

Настя покачала головой, ничего не ответила, дернула невнятно плечом. Я подтащила к себе телефон, тапнула по экрану — время почти два, Эльвира должна быть доступна. Я ей звонила с самого утра, и ничего. Может, была в суде, может быть, у клиента, а мой номер ей прекрасно известен, и не того полета я птица, чтобы из-за меня все бросать.

Я всего лишь уборщица.

— Калганова, — услышала я прежде, чем гудок пошел, и вздрогнула. Надо пить магний, причем в немаленьких дозировках.

Настя заинтересованно уставилась на меня.

— Эльвира, здравствуйте, — выпалила я, чувствуя, как резко вспотели ладони, словно Эльвира могла на меня за что-то наорать, как на проштрафившуюся девчонку. — Это Ирина, клинер. Вам удобно говорить? Вы сказали, что я могу к вам обратиться, если что.

Что — если что, подумала я с запозданием. Эльвира не специалист по уголовному праву, она отговорится, чтобы передо мной не позориться, ну и не вылезать из кожи вон ради бесплатного совета. Хотя, может быть, даст контакты того, кто в самом деле способен помочь.

Быть может.

— Было бы неудобно, я трубку бы не взяла, — хмыкнула Эльвира, и тут же до меня донеслось протяжное «мя-а-ау» и шепот «Тиффка, брысь!». Значит, она дома, это уже хорошо. — Я вас слушаю.

Нет, ладони у меня вспотели, конечно же, не от того, что я собиралась рассказать все Эльвире. Я собиралась это сделать при Насте, чтобы уже не оставалось никаких недомолвок, и это меня швыряло прямо-таки в холодный пот.

Я понимала, что у Насти классическое «он же отец». И по классике своего отца она считала безгрешным, хотя смылся он из семьи еще до того, как мы с ней познакомились, и с тех пор никто не видел ни его, ни алименты. А своего мужа, которого, честно говоря, за время брака она просто достала, Настя называла тоже хрестоматийно — козлом.

— Эльвира, скажите, а у зека, который когда-то сел за… бытовое убийство… жены, могут быть какие-то… влиятельные тюремные друзья? Ну, такие, чтобы… как мафия?

Глазам Насти позавидовала бы даже сова, которая на моей кухне изображала часы с кукушкой. Часы были китайские, не работали, сколько я батареек в них ни меняла, и я бы выкинула их давно, но Машутке сова нравилась.

— Да как правило нет, — легко, будто я ее спросила, могут ли меня оштрафовать за переход улицы в неположенном месте, откликнулась Эльвира, и я подумала — какие вопросы ей клиенты задают, если она даже не запнулась. — Убийства на бытовой почве и организованная преступность? Эти две категории не пересекаются, если речь не идет о рецидивистах. Простой мужик, убивший собутыльника, на свободу с чистой совестью не выйдет, естественно, это все сказки для наивных, но если он и годен на какой-то криминал, то мелкий, разовый, в качестве расходного материала. Интересные у вас вопросы, вы решили книги писать? Тогда начните с блогов практикующих юристов по уголовному праву, а не с сериалов.

Почти стыдно, да. «Мафия», сказала же тоже.

— А откуда тогда такой вот… простой мужик, убивший собутыльника, может узнать адрес нужного ему человека?

Я посмотрела на Настю, на часы и поняла, что сова вот-вот от зависти просто грохнется со стены. Не потому что она китайская, шары ей отрисовали на совесть, по циркулю. Но диаметр подкачал.

— Ирина, сколько вам лет?

— Двадцать семь, — сказала я даже с каким-то вызовом.

— Тогда диски с базами на развалах вы не застали, — засмеялась Эльвира. — Все, чего люди так боятся, давно слито в сеть и стоит не так и дорого, а то и вовсе бесплатно. Иначе бы вам, как и мне, продавцы всякой дряни не звонили.

Я мало что поняла из ее слов — какие диски, какие базы, какие развалы, какая дрянь? Но, судя по тону, Эльвиру опять ничего не смутило. Пустяки, дело-то житейское, как говорил один мужчина в самом расцвете сил. Ничего, из-за чего мне нужно было бы подрываться и уходить в лес. То есть отец легко мог узнать мое место жительства, телефон и…

Про Машу тоже мог узнать?..

Настя хоть отмерла, откинулась на спинку стула. Я быстро переложила телефон в другую руку, вытерла мокрую ладонь о джинсы. Сколько еще будет длиться эта пытка?

— Можно еще вопрос? Может ли отец требовать, чтобы дочь прописала его к себе? Пустила жить в свою квартиру?

— Она собственник? — деловито уточнила Эльвира, мгновенно переключившись с рецидивистов на жилье, и я тоненько, беззащитно угукнула. Что я должна у нее спросить, чтобы она хотя бы удивилась? — Если собственник, то только ей решать, кому предоставлять право пользования своей жилплощадью.

Настя закрыла лицо ладонями. Пока не до нее, но, что бесспорно, обо мне она сейчас многое узнает.

— Есть нюанс, — добавила Эльвира, и я едва не выронила телефон. Лучше бы она не страдала сегодня желанием облагодетельствовать весь мир и великодушно промолчала, а я пожила бы в стеклянном шарике светлых иллюзий. Хоть несколько, черт побери, дней. Мне нужна эта пауза, почему мне ее не дали? — Если нетрудоспособный родитель докажет, что он нуждающийся, он может требовать с ребенка алименты, и сразу должна предупредить — процесс в таком случае будет непрост. — А затем она справедливо упрекнула меня в лоб: — Ирина, почему вы не рассказали мне об этом раньше?

— Я не знала об этом, Эльвира, — тихо призналась я. — Я думала, что он… умер. Я надеялась, что так и есть.

Сейчас я шагну в пропасть.

— Это мой отец, он убил мою мать, а теперь он нашел меня и хочет… остаться в моей жизни.

Настя отняла от лица руки, внимательно вслушивалась в разговор. Мой недорогой телефон выдавал все мои тайны окружающим, но Эльвира профессионально говорила слишком тихо, чтобы Настя могла что-нибудь разобрать. Ей это, конечно, не нравилось, но протестовать она не могла.

— Имя, фамилия, отчество, дата рождения вашего отца, — быстро проговорила Эльвира, сгоняя откуда-то Тиффани и чем-то щелкая. — У него какое-то имущество было?

Я проблеяла все, что она просила, под проворный стрекот клавиатуры, и добавила:

— Насколько я знаю, не было. Я унаследовала квартиру после смерти мамы, пыталась ее продать, никто не покупал, а дом потом снесли. Там я была единственная хозяйка, а до меня — мама. Это я знаю точно, я получила компенсацию за снос…

Настя налила себе из заварочного чайника давно остывший крепкий чай и отпивала его, не разбавляя. В глазах ее застыла немая мольба прекратить разыгрывать перед ней дешевую мелодраму. Я ее понимала — мне самой все представлялось грошовым фарсом.

Жаль, что никак не мелькнула мафия. Всесильный босс прессует мать-одиночку, потому что сценарная группа убеждена — людям понравится. А потом, конечно, отец-убийца окажется невиновен, а мафиозо притащит матери-одиночке руку и сердце.

В исполнении мэтра черной комедии — руку и сердце заклятого врага, в остальных вариантах… какая сахарная гадость. Особенно если ты знаешь, что в жизни все это близко не так. Мерзко, страшно и отвратительно.

Я отвечала на бесконечные вопросы, стараясь ничего не напутать, а Эльвира быстро печатала и засыпала меня новыми вводными. Я ощущала себя как нейросеть, которая начала глючить, но сообщала информацию, не признаваясь, что все очень плохо и лучше бы ей заткнуться уже наконец. Знала я немного, помнила и того меньше, не собиралась вспоминать и «прорабатывать» травмы отказывалась. Пусть те, кому вообще рассудок не ценен, спустя шестнадцать лет смакуют подробности, о которых нормальные люди предпочитают забыть.

То, что я должна была помнить, я помнила. Даты, имена, какие-то «юридические факты», как обозвала их Эльвира.

А для меня это жизнь. То, что если я вдруг выведу в памяти, потом не истреблю.

— Я резюмирую, чтобы вам было понятно, — наконец самодовольно отозвалась Эльвира. — После смерти вашей мамы вы унаследовали квартиру, так как ваш отец был признан недостойным наследником и доли в наследстве лишен. То, что ваша мама приватизировала квартиру только на свое имя, несколько нетипично, поэтому я предположила, что у вашего отца уже было исчерпано право на приватизацию. Я оказалась права. Теперь у меня для вас три хорошие новости.

Мне кто-то способен принести добрую весть?