Глава 13

Вера

Адреналин и шок после короткого беспокойного сна отпустили окончательно. Любое телодвижение отзывается тупой пульсирующей болью в висках, от которой хочется зажмуриться. Тошнота сопровождает каждый поход до туалета. Состояние в целом не критичное, но муторное и изматывающее.

Ярослав переживает. Вина так явно читается в его взгляде, что мутить начинает лишь сильнее. Оба расследования встали, супруг носится с тарелками и бесконечно предлагает что-нибудь куснуть, игнорируя зеленоватый цвет моего лица. В пять вечера, не иначе как с безнадеги, приволок мне сережки.

— Эм-м-м, — тяну так долго, что «м-м-м» сливается в монотонный гул. — Зачем?

— Цацки вроде настроение девчонкам поднимают, — слегка сощуривается, сканируя меня взглядом. Какое-то смутное подозрение мелькает в его глазах, но он отмахивается от него, слабо дёргая головой. — И это благодарность, — добавляет весомо.

— За измену? — иронизирую, принимая подарок.

Туров строит недовольную мину.

— За Сабину. И должок я верну, не сомневайся.

— Окей, бро, — сдавленно посмеиваюсь, стараясь не трястись. — Иди, спасай свою заморскую принцессу от страшного дракона. Я точно никуда не денусь.

Ломает его заметно, но вину перед Сабиной он явно ощущает острее. Поедом себя ест за невнимательность, хмурится и сжимает чешущиеся кулаки.

Когда уходит, я снова проваливаюсь в сон. Просыпаюсь утром следующего дня в непонятном коматозе. Голову от подушки оторвать не могу, точно пустой бочонок, перетянутый стальными обручами. Ругаю себя за то, что отказалась от лекарств, но сил на то, чтобы доехать до больницы нет, а вызывать в квартиру с алтарем Покровского над головой и выломанной дверью в ванную не хочется. Перемещаться в спальню Ярослава — тем более. По большому счёту, нет желания даже шевелиться. На этом и останавливаюсь.

Супруг возвращается ближе к одиннадцати. Вливает в меня бульон чуть ли не силком, падает одетым рядом и вырубается ровно на три часа. Умывается, повторяет экзекуцию, меряет ладонью температуру и удаляется до вечера.

Через три дня возвращается ощущение реальности и присутствия в этом мире. Первое, что делаю — звоню Богдану и прошу провести занятие танцами с моей малышней.

— Пачку не надену, — фыркает в динамик.

— Никто в пачках и не тренит, — бормочу, не оценив шутку. Я может и не совсем хореограф, но сбитые пуанты в арсенале имею.

Вечером в мессенджер сыплются десятки фотографий, на которых все мои красавицы с идеальными пучками и в пышных юбках всех цветов радуги. Счастливые и перемазанные мороженым. Не знаю, чем они там занимались, но Боне я со слезами на глазах отправила столько сердечек, что он пригрозил — ещё одно и он выезжает. Пришлось тормознуть: я женщина замужняя и больше одного любовника не потяну.

Со вторым кружком, который я начала вести, чтобы не спятить окончательно, ничего не получалось. Серьёзно живописью я не занималась никогда, ни одного знакомого, кто бы мог нарисовать хотя бы дерево, не знала, кидать клич по социальным сетям не рискнула: со всеми последними событиями я опять перестала их вести и, по правде, выдохнула. Вариант оставался лишь один. Утром следующего дня я, трижды выдохнув и ни разу не вдохнув, звоню Елене Анатольевне Покровской.

— Здравствуй, Вера, — отзывается доброжелательно. — Не решалась тебя беспокоить. Как твое самочувствие, милая?

Глаза от слез щиплет, ответ блею:

— Здравствуйте. Ничего, выздоравливаю.

Не удерживаюсь и всхлипываю.

— Вера, — вздыхает Покровская в трубку.

Столько сочувствия в одном обращении, что приходится сбросить вызов, чтобы она не услышала мою истерику.

Эту холодную и сдержанную с виду женщину с идеальной осанкой и манерами королевы миру послали ангелы, не иначе. Миру и кажется, мне лично.

Она приняла меня сразу же. Впустила в свое сердце, открыла дверь в свою семью, угостила чаем с печеньками и не отвернулась даже тогда, когда я ушла, оставив грязную чашку на столе и не поблагодарив за гостеприимство. Фигурально выражаясь, разумеется. Официальную причину нашего с Покровским разрыва она знала. Когда Ярослав привёл знакомить меня со своим отцом, не выказала даже удивления. Едва остались наедине, уверила, что понимает. Обняла, утешила, вытерла мои слёзы. Долго рассуждала о том, как сложна жизнь. Мне повезло больше: Ярослав в тот вечер получил хороший хук с правой от моего будущего свекра. На «торжественную» роспись решили не звать никого.

Продолжать общение с Покровской мне было стыдно, но бросить то движение в поддержку сирот, которое мы с её сыном вывели на совершенно новый уровень в нашем городе, я не могла. Ответственность перед малышами, к которым привязывалась все крепче, давила посильнее мук совести и вскоре звонки трижды в неделю стали нормой.

Успокаиваюсь и перезваниваю.

— Прошу прощения, расклеилась, — пытаюсь говорить бодро противно дрожащим голосом. — На живопись никого не нашла, так не хочется подводить детей. Не знаю, что и делать…

— Не переживай, я что-нибудь придумаю, — отвечает Покровская мягко.

— Дай-ка, — слышу грубый мужской голос из динамика и возмущенное «ах» Покровской. Успеваю зажать динамик ладонью, чтобы не хихикнуть свекру, нагло отобравшему сотовый, прямо в ухо. — Если решишься накатать заяву, я приму лично, — непрозрачно намекает на то, что его сын приложил руку к моему сотрясению. Буквально.

— Валентин! — возмущается Елена Анатольевна громко.

— Валентин Сергеевич, ничего такого, — добавляю и я немного укоризны.

Свекор сопит в трубку и, судя по «исключительное невежество!» за кадром и звуком закрывающейся двери, уединяется с изъятым преступным образом мобильным.

— Вера, — начинает строго и неожиданно замолкает. Помалкиваю и я. — Я пришлю тебе свой номер. Запиши его, а ещё лучше, запомни.

— Ярослав бы никогда! — возражаю запальчиво.

— Я в курсе, сам воспитывал, — прерывает невежливо и снова замолкает.

Ощущение, будто он мне телепатически какую-то информацию передать пытается. Или похитить из моей головы.

— У меня лёгкое сотрясение, — напоминаю осторожно. — И я почти блондинка, — брякаю на всякий случай.

— Просто запомни мой номер, — бормочет на тяжком выдохе. — С этим справишься?

— Да.

— Вот и славно. Поправляйся. Во всех смыслах.

Какое-то время просто смотрю в одну точку на стене, пытаясь понять мысль, что он усердно проталкивал в мою голову, но пояснил лишь Ярослав по возвращению.

— Батя что-то подозревает, — морщится, разваливаясь на кровати рядом. — И похудела ты слишком уж, — хмурится и бросает на меня косой взгляд. — Не хотел расстраивать, но начал не я, так что…

— И что же? — скрещиваю руки под грудью.

— А ничего, — отзывается меланхолично. — Жрать надо нормально. Ни сисек, ни жопы. Вообще ничего и нигде.

Возразить нечего, все белье велико, дую губы молча.

— Нарыл что-нибудь на Петракова? — перевожу тему, устав обижаться.

— Нет, — бросает хмуро и поднимается, подавая мне руку. — Трахает все, что движется, но за такое не сажают. По большому счёту, он только этим и занимается. Семейный бизнес ведёт его старший брат, мразь та ещё, но нам с этого ни горячо, ни холодно как ты понимаешь. Кстати, помнишь то крупное дело об обвале ТЦ? — напрягаюсь и киваю. — Они и строили.

— Погоди, там другие же фамилии, — бормочу, усиленно подначивая память. — Никакого Петракова не было.

— Не было, потому что раньше они носили другую фамилию. Михайловы. Легко запоминается и у всего города на слуху. Сменили всем семейством, фирме новое название и дальше покорять горизонты.

Челюсть отвисает от смятения. А после — бегут неприятные колючие мурашки по рукам. И сердце так медленно бьётся, что в груди холодно становится.

— Они же новый корпус больницы строят, — шепчу с ужасом. Ярослав разводит руками. — Да как же так, Ярослав? Это же для детей. Им что, мало того, что они сироты?

— Не нагнетай, — одергивает сухо и ведёт меня на кухню. — За десять лет уже настроили достаточно, ошибку свою учли, никаких происшествий. И тут постараются, объект под наблюдением администрации. Сам мэр трижды у стройки фоткался. К тому же, у руля теперь Евгений, старший сын. Михайлова-папашу убили спустя полгода после происшествия, когда всем стало ясно, что доказательств не найти. Сто процентов месть, но желающих было столько, что дело толком не прорабатывали, по истечению положенного срока сгрузили в архив три коробки подозреваемых и зажили счастливо. Хоть какая-то справедливость, раз уж посадить не смогли.

— Так не должно происходить, — бормочу, покорно следуя за ним.

— Не должно, — соглашается с кивком. — Но лично я не опечален.

Прислушиваюсь к собственным мыслям, пока Ярослав, усадив меня за стол, занимается раскладыванием еды из ресторана по тарелкам.

Трагедия, потрясшая город. Сложившийся как карточный домик новый торговый центр, прямо в день открытия. Почти две сотни человек под завалами. Десятки пострадавших, десятки погибших, единицы, отделавшиеся лишь испугом. И ни одного виновного.

Пододвигаю к себе тарелку со стейком и беру в руки вилку и нож. Ярослав тихо хмыкает, устраивается напротив.

— Через пять дней выходим на работу. Тянуть дольше нельзя.

— Но…

— Уже даже батя подозревает, а он вообще не в теме. Надо показать, что в семье Туровых любовь и согласие. Поцелуемся, жена? — от неожиданности давлюсь стейком и долго кашляю. — А придётся, — с невозмутимым лицом замечает Ярослав. Нанизывает шмат мяса на вилку и подносит к лицу, вгрызаясь в него зубами.