Глава 19

Вера

Задыхаюсь.

Натужно, через громкий булькающий всхлип, втягиваю воздух, но легкие наполнить не удается.

Мне больно! Мне так больно! Теперь понимаю, каково ему было, только теперь, в эту самую минуту.

— Тише, кошка, тише, — Ярослав прижимает меня к своей груди, гладит по волосам. — Тише, успокойся, все образуется, обещаю. Он специально. Он делает это специально, также, как и мы с тобой. Тише, ну. Блядь, Вер, душа навыворот, дыши.

Не могу. Не могу и не хочу.

Несколько дней мы вполне сносно справлялись каждый со своей ролью. Ярослав снова задвинул оба расследования, был в ярости от того, как распустил всех его заместитель, поувольнял кучу народа, набрал новых, уговорил вернуться тех, что ушли за ним. Наводил порядки, строил вокруг нас крепость. Но Влад сделал дыру в моем сердце и эту пробоину не залатать. Он начал встречаться с девушкой.

Пятница. Вечер. Ярослав стоит над душой и мешает доделать дела. Нервничаю, тороплюсь, волосы раздражают и я, плюнув на все, делаю на макушке дурацкую гульку, снова ныряя взглядом в монитор. И тут в опустевшем офисе раздается мерный стук каблуков.

Шаги приближаются, поначалу отмечаю машинально. Стучу по клавиатуре, старательной пчелкой набрасываю план встреч на следующую неделю.

— А Влад… — слышу мелодичный женский голос и вскидываю голову.

Девушка растерянно смотрит то на меня, то на Ярослава. Заправляет белокурую прядь за ухо и испуганно вздрагивает, когда Покровский резко открывает дверь, выходя из своего кабинета.

— Я решила, что перепутала, — фыркает и с облегчением выдыхает, манерно прикладывая ладонь к груди.

Влад подходит к ней быстрыми шагами, берет за подбородок и мягко целует в губы.

Мое сердце рвется пополам, как тончайший лист бумаги.

— Стало прохладно, извини, — девушка опускает взгляд.

— Я совершенно не слежу за временем, моя вина, — вздыхает. — Хорошо, что поднялась. Кофе? Мне нужно еще буквально пять минут.

— А можно чай? Согреюсь. К тому же, ты наверняка приуменьшил.

— Компенсирую, — заверяет приглушенно, но я слышу.

Он ведет ее в свой кабинет и бросает на ходу:

— Вера, чай и кофе, пожалуйста.

Закрывает дверь.

Встаю.

Ощущение, будто в невесомости: тело свое не ощущаю.

— Кошка, ты как? — голос Ярослава кажется далеким, из какой-то другой галактики.

— Нормально, — я звучу удивленно. И от осознания этого удивляюсь лишь сильнее.

Делаю чай. Кофе. Ставлю на поднос. Сливки, сахар… что она там любит? Пирожные из холодильника, которые купила для себя, на красивую тарелку. Несу. На губах — полоумная улыбка.

Ярослав пытается помочь, обхожу его как столб. Я умею обращаться с подносом, я официанткой не один год оттрубила. Не пролью ни капли, даже если мой любимый мужчина прямо сейчас трахает свою новую пассию на диване. Или на столе. Или на полу. Да хоть под потолком.

Чего-то такого ожидаю, когда, после короткого стука, прохожу. Но нет, он сидит за столом и в самом деле работает, девушка же копается в мобильном на диване. Все чинно и прилично. Ставлю поднос на низкий столик у дивана.

— Что-нибудь еще? — уточняю у дивы с ногами от ушей.

Она вскидывает остренький подбородок и первое, на что смотрит — мой лохматый пучок.

— Нет, спасибо, — ненатурально улыбается и опускает голову, потеряв интерес даже к моей нелепой прическе.

Что ж… разворачиваюсь к двери.

— Вера, кофе для меня, — Влад улыбается вполне искренне.

Хочется взять поднос и швырнуть вместе с тем, что на нем стоит. Но, увы, я так и не смогла определиться с объектом. Провернулась на каблуках, взяла чашку и послушной собачонкой потрусила к его столу. Поставила. Пнула мысом туфли ножку стола. Вышла, оставив дверь открытой нараспашку. Держалась момента, пока Ярослав, мониторя камеры на выходе через мобильный, не скомандовал:

— Сели в машину.

И вот тут меня разнесло на долбанные молекулы. Я кинулась на кухоньку, закрыла дверь и взвыла в полотенце, закусив ткань. Разревелась, куда же без этого. Впервые в жизни испытала ту жгучую ревность, в которой неоднократно признавался Покровский. Чудовищное сокрушительное чувство. Невыносимо больнючее. Затмевающее разум.

Тяну долгое истеричное «а-а-а-а» в грудь подоспевшего на помощь Турова. Врезаюсь ногтями в его спину, наверняка больно, но он терпит, не издав ни звука.

— Боже мой как вы с этим живете?! — реву белугой.

— С трудом, — хмыкает муж.

— Это ужасно, я… я… я хочу что-нибудь разбить. Сломать. Разнести в щепки! Так больно! Почему так больно?! Кто она? Ты знал? Кто?! Выясни! Выясни, молю, я с ума сойду!

— Вер.

— Выясни! — визжу, отталкиваясь от него.

Топаю ногами, ломаю чертов каблук, щиколотка выворачивается. Взвизгнув, заваливаюсь вбок, Ярослав ловит и снова крепко обнимает, сдавливая ребра.

— Невыносимо, — пищу с обидой.

— Да. Знаю.

— Боже, Сабину скоро выпишут! — шепчу с ужасом. — Да что ты возишься со мной! — возмущаюсь, снова отпихивая его от себя.

Ярослав обреченно вздыхает. Я размашисто вытираю слезы и подбираю сопли, смачно шмыгнув носом.

— Это несерьезно, — заявляю убежденно. — Он мне мстит. Просто мстит. И показывает, что может без меня. Что у него все прекрасно. Да? — лезу к Турову с надеждой во взгляде.

— Да.

Едем домой. Ярослав высаживает меня у подъезда. В багажнике — сумка.

— Как же стремно оставлять тебя на все выходные, — рычит тихо, растирая лоб.

— Все в порядке, я справлюсь. Ерунда вообще. Я же знаю, что он это нарочно. Надо только побыстрее разобраться. Она красивая. Он может увлечься. И тогда развод я тебе не дам, будешь меня утешать, — подшучиваю в его стиле.

Туров посмеивается, подмигивает. Я целую его в щеку и выхожу, махнув рукой с улыбкой. Поднимаюсь в квартиру, переодеваюсь в удобное, хватаю ключи от машины и еду на набережную с альбомом.

Спокойна? Да как бы не так.

Мой страшный кошмар стал явью. Она не просто красива. Она мила. Высокая, стройная, длинные ухоженные волосы. Ногти, которыми не стыдно расцарапать мужчине спину в порыве страсти. Оставить следы, которыми на утро он будет гордиться.

Сижу на лавке, ежусь, рисую рябь на воде. Просто вода и ничего больше. Блики от включившихся фонарей. Темная гладь, встревоженная порывами холодного воздуха. Растушевываю карандаш пальцами, подушечки уже черные. И вдруг прямо на альбом, на мою руку, кто-то бросает плотный коричневый конверт.

Он кажется теплым. Сердце замирает в недобром предчувствии. Отшвыриваю карандаш и вскрываю, доставая свежие фотографии. Это — не фальсификация. Это — не просто удачный ракурс. Покровский ведет девушку к своему подъезду, держит руку чуть ниже талии. Галантно открывает ей дверь, улыбается, глядя на то, как она проходит.

К себе. Домой.

Сгибаюсь пополам, закрывая собой альбом и снимки. Горько рыдаю в ладони. Долго, до хрипа, нервно и зло отмахиваясь от случайных прохожих, проявивших сочувствие. Пока один из них не садится рядом и не говорит с немалой долей брезгливости:

— Похоже, я в тебе ошибся. Ты из тех, кому нравится страдать.

Разгибаюсь и поворачиваю голову. Ветров морщится.

— Умойся и приди в себя, — отбивает с отвращением.

Поднимается и уходит, сунув руки в карманы.

По ощущениям, он уже это сделал — умыл. Точнее, окунул головой в ведро со льдом.

Да чем я вообще занимаюсь?! Сижу, страдаю на радость какому-то мерзавцу! Убиваюсь, горюю, пока какая-то сногсшибательно красивая блондинка зализывает раны моего мужчины. И на этот шаг я толкнула его сама, своими руками.

Встаю. Спускаюсь к реке. Умываюсь, смывая графит с лица, тру пальцы. Пора вернуть себе свою жизнь.