Глава 20

Вера

Мои проблемы сами себя не решат и стратегия забиться в угол, надеясь на других, ошибочна. С такой простой мыслью возвращаюсь на квартиру к Ярославу.

Решимости — вагон. Диплом врача у меня есть, почему бы не примерить профессию второго родителя и не побыть следователем? С теориями вот только не густо и я начала с начала — с того дня, когда моя жизнь полетела с крутого обрыва, со дня, когда лишилась родителей.

Достаю из сейфа Ярослава единственную папку, которую не просматривала. Ту, что он собирал на меня, еще до того, как мы стали общаться.

От фотографий с места аварии меня вывернуло наизнанку во всех возможных смыслах. Долго приходила в себя, но продолжила. Внимательно прочитала показания водителя фуры. О том, что он выжил, я, конечно, знала. Более того, он не просто уцелел, он, как написано в показаниях, оказал мне и брату первую помощь. Это зачли как смягчающее обстоятельство, в числе прочих, от того его не посадили, отделался принудительными работами на срок пять лет. Вряд ли ему пришлось сладко: трое детей, лишение прав и, фактически, заработка. Зла я, как ни странно, не держала никогда. Но сейчас появились сомнения, так ли уж случайна авария? В самом ли деле он уснул? Ни доказать, ни проверить. Можно лишь спросить и надеяться, что неожиданный вопрос застигнет его врасплох. У меня был только адрес с прописки, с него я и решила начать.

Утром следующего дня на такси доехала до гаража отца и с замиранием сердца вставила ключ в «Ласточку»: ехать в спальный район на роскошной «Ауди» я сочла неуместным. Машина не подвела и через десять минут уже выезжала из ГСК. Еще через сорок я в нерешительности топталась у нужного подъезда.

«Так, соберись!» — приказываю себе грозно и набираю номер квартиры на домофоне.

— Кто? — слышу грубый мужской голос и брякаю:

— Вера.

Несколько секунд тишины и писк, оповещающий о том, что дверь мне все-таки открыли.

Третий этаж, дверь нараспашку, в проеме стоит невысокий мужчина. Узнаю его сразу: он постарел, но изменился незначительно. Все та же густая борода, что и на фотографии с паспорта, маленькие, близко посаженные глаза, тонкий длинный нос.

— Здравствуйте, — почему-то шепчу, замирая на ступеньках. — Простите, что вот так внезапно…

Мужчина зажмуривается и отворачивается. Поднимает руку к лицу, давит на глаза большим и указательным пальцем, сводит их у переносицы. Понимаю, что он пытается сдержать слезы, часто моргаю, прогоняя вдруг навернувшиеся собственные.

— Простите, — повторяю с дрожью.

Если он и сделал это специально, то совершенно точно раскаивается. Совесть даже спустя десятилетие грызет.

— Я Вас ждал, — произносит хрипло, собравшись. — Не сегодня, в принципе. Вас или Вашего брата. Обоих. Расплаты… не знаю. Чего-то такого, каждый день, подсознательно.

— Если честно, даже не знаю, зачем пришла, — бормочу, опустив голову. Пинаю носком кроссовка ступеньку, не решаясь подняться. — Наверное, просто поговорить.

— Поговорить? — удивляется.

Чего он от меня ждет? Что я на него с кулаками наброшусь? Или кричать ему в лицо буду спустя десятилетие?

— Просто понять, почему Вы сели за руль тогда, — формулирую мысль, поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. Он тут же отводит свой. — Вы же наверняка чувствовали усталость. Спать хотелось.

Мужчина вдруг невесело хмыкает.

— Хотелось. Зайдете?

Мешкаю, но прохожу. Он предлагает тапки, я отказываюсь и осматриваюсь. Обстановка как в моей квартире. Бедно, чисто и тихо. Пытаюсь вспомнить возраст его детей, число, нет ли сейчас каникул в школе. Ищу женские и детские вещи, но по всем признакам, если не брать в расчет обручальное кольцо на его пальце, он живет один.

— Чай? Кофе? Воды?

— Только разговор, спасибо, — очень тихо говорю, садясь на предложенный стул. — А Ваша семья, они…

— Мертвы, — сообщает отрешенно. Садится на соседний стул, чуть поодаль, чтобы не сталкиваться коленями под крошечным столом.

— Мне так жаль, — вдруг становится стыдно, что я вообще пришла. Ему и так плохо, и тут я со своим разговором. — Я… пойду лучше. Простите, что побеспокоила.

— Нет, постойте, — выпаливает, дергает рукой в моем направлении с явным намерением удержать. — Постойте. Я… не вынесу ждать снова. Это слишком. Слишком. Я просто заснул… черт, я просто пытался прокормить семью…

Оседаю обратно. В голове мысли с ног на голову переворачиваются: я соболезную ему. Я искренне жалею человека, убившего моих родителей. Мою юность, мои мечты, мои планы на будущее. Мне нестерпимо жаль его, живот спазмами скручивает.

— Что случилось с вашей семьей? — нарушаю затянувшееся молчание.

— Сначала младший, — проговаривает охрипло, откашливается. — Через три месяца после аварии. Пропал. Просто пропал, до сих пор не нашли. После суда старший ввязался в драку. Соседи знали о случившемся, не знаю откуда, травили. Отстаивал мою честь, глупый ребенок… ему семнадцать было. Среднему пятнадцать, тоже в стороне не остался. Погиб на месте, толкнули, упал и разбил голову о бордюр. Старший умер в реанимации от ножевых. Суда над теми, с кем они подрались, жена не выдержала. Сердце.

— Мне правда очень жаль, — стараюсь не хлюпать носом, но слез сдержать не могу. — Это чудовищно, ни один человек такого не заслуживает.

Мужчина поднимает на меня взгляд и долго смотрит в глаза, как будто пытается прочитать мои мысли. Пытливо, настойчиво. После — кивает, словно убедившись в чем-то.

— Вы хороший человек, — пытается улыбнуться, — добрый. Я читал о Вас в интернете. Много пил после случившегося, но, когда на каждой лавке только и разговоров стало, что о новом заводе и помощи детям, собрался. По сути, вы меня вытащили из глубокой ямы. Я убил Ваших родителей, а Вы, сами того не осознавая, помогли мне. Огорчил?

— Нисколько, — отвечаю серьезно.

— Устроился охранником в один из детских домов, — поясняет. — Своих не уберег… еще что-то вроде кружка веду, для пацанов постарше. Труды или вроде того. Я плотник. Баранку крутить было выгоднее, поэтому…

Кажется, будто с каждым произнесенным словом сил у него становится все меньше и меньше. Да я и сама, признаться, ощущаю, что из меня жизнь утекает через вновь открытые раны. Хочется по стенке сползти и сидеть, обняв себя за колени, пока время года не сменится. И тихо скулить, подпевая загнанным голосам скорби в черепушке.

— Вы спешили закончить рейс? — возвращаю разговор в нужное мне русло.

— Все строго по графику, — медленно моргает в подтверждение. — И в нем не предусмотрен ни сон, ни еда, ни, простите, туалет. Я работал уже больше года, был уверен в своих силах. Будто выключили, понимаете? — впивается в меня взглядом. — До сих пор не понимаю, как это случилось. Моргнул. Очнулся от гудка. Я по тормозам, но уже слишком поздно. Лучше бы я умер тогда. Лучше бы умер. Но, как на зло, ни царапины. Ни од-но-й.

— Я благодарна, что Вы нашли в себе силы и оказали нам с братом первую помощь. Я бы не дождалась скорую.

Если начистоту — вымучиваю эти слова. Просто из жалости. Не чувствую я никакой благодарности, я виню его и всегда буду винить. Он уснул. Он. Все мы люди, все совершают ошибки, но эта — на его совести, как ни крути. А я не святая.

Мужчина морщится. Долго молчит, сжимает кулаки, явно собирается с мыслями.

— Я ничего не сделал, — говорит вдруг. — Это не я оказал первую помощь, я от ужаса просто оцепенел.

— Что? — бормочу, отшатываясь к спинке стула.

— Я ничего не сделал, — повторяет почему-то зло. — Абсолютно. Остановился какой-то внедорожник, водитель вызвал скорую, кинулся вам помогать. Все четко и оперативно, если верить следователю, что меня допрашивал. Потом ко мне подошел и велел сказать, что помощь оказал я. Руки мне в вашей крови измазал, рубашку… Мол, мне нужнее, на суде зачтется.

— Как он выглядел? — звеню тоненько.

— Я не запомнил. Не уверен, что вообще его видел. Я себя едва помню. Руки эти в крови чужих детей только снятся. На моих руках Ваша кровь, Вера. Кровь всей Вашей семьи, — проговаривает отрешенно и разглядывает свои пальцы, как будто видит их впервые.

— Хоть что-нибудь! — выпаливаю с отчаянием.

Поднимает голову. Кивает. Отводит взгляд в сторону и хмурится, пытаясь вспомнить детали.

— Фенечка. У него на правом запястье была фенечка, кислотного цвета. Это резануло на фоне белой рубашки и крови. Тонкая, неровная. Как будто ребенок делал. А лица совсем не помню, простите, Вера. Думаю, я даже головы не поднимал. Не нужно было врать и приписывать себе чужие заслуги, но первый шок прошел… я думал только о своей семье, как они справятся без меня.

Он еще что-то говорит, я не слушаю совершенно. Изредка киваю, наверняка не в тему, просто даю ему возможность выговориться, а себе — прийти в себя, чтобы хотя бы подняться. Когда он в очередной раз сжимает переносицу, говорю разборчиво то, с чем приехала:

— Я не держу на Вас зла.

Тяжело поднимаюсь. Словно лет на двадцать постарела за эти полчаса, затекла и окостенела. Мужчина не выдерживает и закрывает лицо руками, плача как ребенок. Это тяжело. Слишком тяжело. На волю!

Из подъезда выбегаю. Жадно хватаю ртом успевший прогреться воздух. Сгибаюсь пополам и упираюсь ладонями в дрожащие колени. Фенечка поистерлась, обветшала и потеряла цвет со временем, но едва ли бывают такие совпадения. Это был Ветров, я уверена. Это он оказал нам с братом первую помощь, он спас. Но что он делал на той дороге в то же самое время? Далеко в области, на разбитом шоссе, в глуши. Хочется просто спросить, но я уверена, он не ответит. Только бы не мешал: я чувствую, я на верном пути.