Глава 26

Влад

В комнату захожу крадучись. Поздно уже, стемнело, но даже в полумраке различаю на постели ее хрупкую фигуру. Дернулась, села и обняла себя за колени, но, разглядев меня, рухнула обратно, облегченно выдохнув. Хороший знак, казалось бы. Только вот по совершенно необъяснимым причинам я лишь напрягаюсь. Где все эти «Влад, нет», «пожалуйста, я же замужем» и «это с нами сделал ты»?

Осторожно ложусь рядом, одну руку закидывая на подушку за ее голову, вторую пристраиваю над грудью, сжимаю плечо. Гипс после работы съездил снял. На пару дней раньше, но ходить с ним и дальше стало невыносимо. И мне нужны обе руки, чтобы удержать ее, если надумает сбежать. Обе руки и все имеющееся в арсенале красноречие.

Речь заготовил. Слова в голове звучат весомо. Сила и уверенность. Непоколебимые.

— Я тебя украл, — оповещаю.

С трудом можно представить, что она не заметила, но с чего-то надо начать и лучше пусть это будет железобетонный факт.

— Ты меня напугал, — бурчит немного недовольно, поворачивает голову, касаясь своим носом моего.

Я люблю и ценю нежность в отношениях. Это важно, это сближает. С ней я люблю вообще все, а приторные до изжоги прикосновения в особенности. Но сейчас она не ластится, она точно по носу меня щелкнула. Щемит в груди от нехорошего предчувствия. Как будто скребется там кто, медленно когтями раздирает, неглубоко впиваясь в мягкие ткани.

— Не я, — явно наступаю на тонкий лед, но лучше признаться, — Салим.

— Разумеется, — ехидничает, щурится, — тебя-то я за версту почую. Ты напугал меня до обморока. Это стресс.

«Почему она повторяется?» — мелькает в голове за секунду до катастрофы.

— А мне нельзя нервничать, — выпаливает быстро.

Жар ее дыхания проникает под кожу, опаляя внутренности. Горит нутро, будто лавы раскаленной хлебнул. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце к горлу подпрыгивает, шагнул в пустоту с небоскреба, лечу, даже не пытаясь оказать сопротивление.

Все просто. Все до предсмертных конвульсий просто.

— Влад, — шепчет рвано, едва ощутимо ведет рукой, — мне больно.

Понимаю, что смял ее плечо. Вцепился как утопающий в хлипкую дощечку. Штормит, качает, захлебываюсь своей ревностью, кровью бурлящей. Но она уже все мне сказала, еще там, в парке. Ей не за что извиняться и оправдываться. А у меня нет права ни на что, кроме искренней радости за нее.

Заставляю себя разжать пальцы. В запястье простреливает, морщусь, скупо извиняюсь за причиненное неудобство.

— Это — хорошая новость, — проговариваю четко поставленным голосом. Хоть с интонациями проблем никаких, голосовые связки натренированы. — И решает нашу главную проблему.

— Ого, — брякает с удивлением. — Настолько не трогает?

— Меня-то? — срываюсь на сдавленный смех. — Что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Правда заключается в том, что я сам к этому подвел, — упрямо продолжаю оперировать исключительно логикой. — И то, что могло быть нашим совместным решением приходится принимать как данность. Но я убежден, что при том раскладе, что мы имеем сейчас, счастья не будет никому. Вы разведетесь. Мы поженимся. Остальное решим. Остальное — нюансы.

Вера ложится на бок и кладет ладонь на мою грудь. А там сердце в истерике заходится, ломится в ребра, больно адски.

Больно. Невыносимо.

— Кисунь, подыхаю без тебя, — признаюсь, понизив голос, и он тут же ломается. Вся моя внешняя защита враз дает трещину. Лопается с хрустом от одного касания ее ладони. — Невозможно так.

— Ты же знаешь, как я тебя люблю, — шелестит тихонько. — Знаешь же? Ты видел, ты был у Ярослава, я уверена. В моих мыслях всегда только ты.

— Видел, — хриплю, на пару секунд прикрываю глаза, готовлюсь отразить любое ее «нет». — Я буду хорошим отцом, клянусь. Любить буду, оберегать и воспитывать. Любить не меньше, чем тебя. Всем сердцем. Обещаю. Обещаю, Вер. Не могу без тебя. Пробовал, тошно до безумия. И тебе одиноко. Я все знаю, я все выяснил, ваш брак вынужденный, в нем нет ни грамма из того, что быть должно. Обязано. Это не союз, это договоренность.

— Это правда. Но ты же знаешь, как я тебя люблю…

Честно пытаюсь сосредоточиться. Понимаю, что она пытается натолкнуть меня на какую-то мысль.

— К чему ты подводишь? — сдаюсь.

— Только теперь понимаю, что ты имел ввиду, — хихикает почему-то. Подленько еще так. — Это тебе за предложение руки и сердца, Покровский. Так и знай.

Я убивать хочу, а она улыбается. Ждет как будто чего-то. И это что-то просто обязано быть приятным.

Мозг в те мгновения разгоняется до критических скоростей. Я ни разу в жизни не работал на таких мощностях. Ни разу. Но единственное предположение, рождающееся в моем воспаленном мозгу, абсолютно иррационально. Идет вразрез с законами природы. Вразрез с вынесенным мне приговором. Давлю мысль, упорно, жестко, но она вновь всплывает. Ведь так все складно. Так маняще.

— Срок маленький совсем, — шепчет Вера протяжно, с улыбкой. — Вот такусенькина горошина еще, — опять хихикает, что-то там складывает из большого и указательного пальца, жаром глаза залило, ни черта не вижу! — Сейчас покажу… — заводит руку назад, достает из кармана бумажку.

Немного отодвигается, разворачивает перед моим носом. УЗИ. Все, что понимаю, но это и так очевидно.

— Наша горошина, Влад, — говорит теперь в голос, окутывает мягкостью тона.

По всему телу волнами мурашки пробегают. Одна, вторая, волоски дыбом, шевелятся как будто. Да нет, сто процентов шевелятся. Как это возможно?!

— Твоя и моя, — добавляет с дрожью.

Сердце вдруг прыгать начинает, заходясь в безудержном сумасбродном танце. В припадке просто долбится, но мне приятно думать, что это такой необузданный первобытный ритуал во имя новой жизни, а не просто хаотичное подергивание мимо такта. В жар бросает, лихорадит, топит в кипятке какого-то совершенно нового чувства.

Тянусь рукой к ее животу, прикасаюсь с осторожностью.

— Веришь мне? Веришь же? Только ты, — шепчет плаксиво и меня накрывает.

Разрывает!

Двигаюсь вплотную, сгребаю ее обеими руками, зацеловываю лицо. Губы, нос, щеки, глаза, лоб, виски, скулы. Быстрые прикосновения пересохших от внутреннего накала губ.

— Конечно, Кисунь, — шепчу торопливо. — Конечно, любимая. Девочка моя совершенная.

Ни черта не понимаю. Но сомнения нет ни единого. Моя. Мои.

— Нежная моя, ласковая, идеальная, — топлю от всего сердца, — мелкая мстительная сучка! — добавляю с возмущением.

Вера хрюкает и заливается звонким хохотом.

— Смешно, по-твоему? — ищу ее ребра пальцами, пересчитываю каждое, ее смех становится только громче. — Смешно это, думаешь? Женщину свою с другом представлять — обхохочешься, да? Несносная!

— Не-е-ет!!! — верещит тоненько, пытается увернуться, вырваться. — Перестань! Вла-а-ад!!!

Как бы не так!

Щекочу ее, пока от смеха дыхание не перехватывает. У обоих. Когда у нее вдохнуть не получается, во мне жизнь останавливается.

— Тиран! — выпаливает с первым же выдохом и вдруг реветь начинает, обхватив меня одной рукой, второй смяв в кулак рубашку.

Взахлеб. И что-то мне подсказывает, что причина тому вовсе не щекотка. И не гормоны, рановато для них.

— Мне так страшно, — жалобно скулит мне в грудь, — так страшно за горошину, Влад! Я ведь к тебе собиралась, сразу, сразу же как узнала, не смогу больше притворяться, не могу намеренно вред причинять, на тебе теперь все, все мы. Ярослав не справится, его на все разом просто не хватит, да и нечестно это, а я одна что могу? У нас на пару зацепок дельных не было, одна точно не потяну. Спаси нас. Убереги нас. Молю! Что хочешь делай, плевать уже. Что хочешь, Влад, со всем смирюсь, все приму, только убереги нас… разгони волков, пока я сама выть не начала.

— Я все решу, — заверяю, обнимая крепче.

Глажу ее по спине, пока не успокаивается. Рубашка слезами пропиталась, я, по ощущениям, засолился уже. Зубами готов плоть рвать всех тех, кто посмел обидеть. Ничего не понял из ее бормотаний, кроме одного: она напугана. И мы в заднице. В огромной дряблой заднице, но выбираться будем вместе.

— Поспи, Кисунь, — шепчу ласково.

Прислушиваюсь и по размеренному дыханию понимаю — уже. А я еще долго уснуть не могу, все отца вспоминаю. Единственного, что у меня был. Того, который первое, чему меня научил — стрелять. Не бояться громко высказывать мнение, не бояться отдачи.

— Да кто сейчас так дела ведет? — надменно перечил двадцатипятилетний я, к тому моменту уже успешно заменяющий его по всем значимым вопросам. Возмужавший, осмелевший. — Бизнес изменился.

— Бизнес — да, — хмыкнул на мою дерзость отец, вручая пистолет и патроны в качестве подарка на день рождения. — Жизнь — нет.