Глава 38

Вера

Причину своей нервозности до конца осознать не могу. Вроде, в порядке все. Влад рядом, мы одни в квартире и ни в чем себе не отказывали вечером, расслабились, уснули умиротворенные, удовлетворенные. Но чуть только глаза открыла — в груди заныло. Противно так, едва уловимо. И чем ближе к кладбищу — тем острее чувство.

Дорога заняла бы тридцать минут, если бы мы ехали по кратчайшему пути. Но за рулем снова Ярослав, он петляет и сбрасывает несуществующий «хвост». Мы делаем остановку и забираем Сашу. Останавливаемся у цветочного, где я минут двадцать выбираю подходящие цветы.

Идем по аллее, пушистые бордовые астры к груди прижимаю, как будто они последние на планете Земля остались. Как будто снова первоклашка, столько страхов на пути в неизвестность, сердечко заходится. Иногда сбиваюсь с шага, спотыкаюсь на ровном месте. Влад то и дело ловит меня под локоть, пока не обнимает за талию, наплевав на то, что нас может кто-то увидеть.

— Дурдом какой-то, — ворчу тихонько.

— Не поверишь, я тоже нервничаю, — говорит вдруг Влад. Поднимает букет белых лилий, которые купил от себя для мамы, смотрит на них и слабо морщится: — Надо было взять что-нибудь по ярче.

— И торт, — подсказывает Саша, а до меня наконец-то доходит.

Я не проведать их иду. Не прибраться. Я знакомлю родителей со своим… сорокалетним любовником, от которого беременна. Всегда чувствую их присутствие, стоя у могил, будто они рядом, живые. Саша знает, я часто наговариваю вслух, делюсь новостями, утаиваю горести, храбрюсь и пытаюсь улыбаться сквозь слезы. Он тоже поддерживает, хоть и не верит, что они слышат. Байки травит, глупости всякие рассказывает, чтобы я в котел с кипящей скорбью не нырнула.

— Вот батя удивится, — подначивает мои нервные окончания любимый братец.

— Прекрати, — шикаю на него, хмурюсь.

Влад вздыхает. Не знаю, поддерживает ли меня или в самом деле представляет, как мог бы появиться на пороге родительской квартиры. С букетом, улыбкой и легкой паникой во взгляде.

Губы стремятся раздвинуться, обнажив зубы в широкой нервной улыбке, но это настолько неуместно на кладбище, что приходится ущипнуть себя.

Влад вдруг теснее притягивает меня к себе и только в этот момент я замечаю идущую навстречу женщину. Ей сорок с небольшим, одета просто. Обычная, среднестатистическая, я бы прошла мимо, если бы не одно обстоятельство — она разглядывает меня. Когда понимает, что я смотрю на нее — отводит взгляд. На секунду, затем — снова смотрит. Почти поравнялись уже, она будто в грудь воздух набирает, чтобы что-то сказать, но только ускоряет шаг и быстро проходит мимо.

— Странно, — вторю своим мыслям, оборачиваюсь на нее через плечо, продолжая идти вперед.

— Наверняка узнала по инсталляции, — предполагает Саша, от чьего внимания ее странное поведение также не укрылось. — Но на кладбище просить селфи — такое себе.

— Очень может быть, — соглашается Влад.

«Или нет» — почти уверена, думаем разом все.

Возле могилы мамы нас ждет сюрприз. Если так вообще можно выразиться о вещи, оставленной у памятника. Фенечка кислотного цвета, совсем новая. И свежие гвоздики.

Переглядываемся.

— Ветров? — предлагаю робко и недоуменно.

— Вероятность есть, — Покровский наклоняется и поднимает вещицу, внимательно разглядывая.

— Чертов психопат, — вспыхивает брат, выдергивая фенечку из пальцев Влада.

Собирается швырнуть ее подальше, но я забираю ее из его рук и сую в сумочку.

— Не надо мусорить, — выдаю поучительно. — На обратном пути выбросим.

Цветы, все же, оставили.

Прибрались.

Стоим, как дети нашкодившие, глазки в пол, один Саша ухмыляется, отойдя за ограду, будто ему самый желанный подарок в мире преподнесли.

— Что бы ты сказал, если бы, ну… — бросаю на Покровского затравленный взгляд.

— Любви все возрасты покорны? — кривит губы, я прыскаю и закрываю нос и рот руками, скрывая улыбку. Влад недовольно смыкает губы, по-хозяйски обнимает одной рукой. — Им бы пришлось смириться. Со временем подружились бы. Почему нет? Я твоего отца младше всего на четыре года, — подводит нехитрые подсчеты траурным голосом.

Сашка хрюкает и отворачивается, пытаясь не заржать.

— Опять же, с поставкой внуков никаких проблем, — продолжает безо всякого смеха и иронии Влад. — Зарабатываю. Пью редко. Люблю спорт. Благотворительностью занимаюсь. Как будто бы.

— Крестиком вышивать умеешь? — хихикаю, закрывшись лицом куда-то ему в подмышку.

— Нет, но если бы это стало критерием принятия, научился бы, — хмыкает. Какое-то время молчит. — Жаль, что не смогу попотеть под взглядом твоего отца. Я бы хотел испытать эту эмоцию в полном объеме. И доказать, что первое впечатление может быть обманчиво.

Влад целует меня в голову и отходит к Саше, стоящему у лавки, чуть поодаль. Я еще немного стою, ведя внутренний монолог. Но рассказываю лишь про Влада и горошину. Кажется, могу говорить о них бесконечно. Бесконечно думать. И улыбаться сквозь слезы.

— Кисунь, — подходит Покровский, не выдержав вида моего расстроенного скорбного лица.

— Все в порядке, — заверяю торопливо.

Носом шмыгаю, вытираю слезы. Самое главное сообщила, поделилась. Остальное либо лично, либо по своему ангельскому радио послушают.

Ярослава дожидаемся в машине.

— Не объявлялся, — сообщает с явно читаемой в интонации досадой.

В новой части кладбища сегодня хоронят того следователя, что разбился. Вчера Ярославу так и не удалось разыскать Корнева, но он рассчитывал застать его здесь.

— Блин, — брякаю и морщусь, покрепче хватаюсь за руку Покровского. — Надеюсь, не убили.

Намерено выкладываю то, что есть в голове. Я не желаю ему смерти. Никому не желаю, если уж на то пошло, но конкретно о нем, оказавшем мне чуть большее внимание, чем должно, нужно говорить вслух. Молчать, таиться — все равно что плотный снежок с заснеженного пика столкнуть.

— Время покажет, — Влад флегматично ведет плечом.

Ему начхать, это видно. Но я рада, что он не вымучивает эмоцию. Он такой, какой есть. Я приняла его со всем его изувеченным внутренним миром уже давно. А вот что я действительно не приемлю, так это лицемерие. Не мое. Нет. Никогда. Пусть в чем-то хороший, в чем-то плохой, но в отношении меня — всегда честный. Любой, но искренний.