Глава 43

Влад

Безраздельно, блядь, моя.

Сидит на заднем сиденье рядом с Корневым и хихикает над байками, реальность которых даже не проверить. А этот нашел благодарные уши и рад стараться, ну чисто соловей.

Оборачиваюсь в тот момент, когда Вера, хмурясь, аккуратно промокает лоб следователя бумажным платочком. Употел круги вокруг моей девочки нарезать. Два часа как в себя пришел и уже не заткнуть. Повезло ему, что ранение пустяковое, но так и тянет еще пару не предусмотренных природой отверстий в нем сделать.

— Тебя послушать, не работа, а дом родной, — иронизирует Туров, устав терпеть скрип моих зубов. — Только, по факту, тебе твои же брюхо и прострелили.

— Не обязательно, — без энтузиазма отвечает Корнев.

— Поправь, — хмыкает Ярослав. — Твой приятель был на прикорме у сыщика. Действовал неаккуратно, спалился. Успел только доехать до его офиса, на обратном пути склеил ласты. За ним и сам сыщик. Не наоборот. Как по мне, все очевидно. А ты, мститель херов, сложить не смог.

— Давай без громких фраз? — оскорбляется Корнев. — Ни о каком прикорме речи не идет. Помощь бывшему коллеге, не более. И что-то мне подсказывает, Вы прекрасно знаете, по какому вопросу. Только вот с чего вдруг спустя десятилетие вновь движуха по самого громкому нераскрытому делу в городе? Кто пнул помойку и взбаламутил крыс?

— Так вы за идею? — продолжает злить его Туров. — Меценаты похлеще тебя, Влад.

— Хватит! — рявкает Корнев.

Оборачиваюсь.

— Сбавь, — приказываю спокойно, — или выйдешь на ближайшей остановке.

О взгляд его порезаться можно. Так он, наверное, думает. Но правда в том, что идти ему по-прежнему некуда. И помощи ждать не от кого. Жизнь свою он сможет вернуть только в том случае, если кто-то докопается до истины и снимет с его горячей головы мишень. Кто-то, кто не он: ему на улице показываться опасно из-за неосторожных шагов, не то что расследование вести.

— Взаимовыгодное сотрудничество, — ломает себя ответом. — Мы сливаем информацию из баз, детектив занимается расследованием единолично. Он получает бабки, мы — почет, уважение и возможность двигаться по карьерной лестнице, пакуя тех, на кого он выходит.

— Окей, не за бабки, а за понт, — подытоживает Туров. — Мне похуй, если честно. Что просил выяснить сыщик?

— Пробить по базам пальчики одного мужика. И харю его прислал, но он похож на лесничего, заросший, там черты лица с трудом угадываются.

— И ты решил, что самое разумное — сделать то же самое, что и твой почивший товарищ? — интересуюсь равнодушным тоном, не оборачиваясь.

— А с чего я должен был начать? — огрызается Корнев. — С гадания на кофейной гуще? Отпечатков нет, фотками этими только детей пугать.

— И нас всех по базе прогнал, я верно уловил? — оборачиваюсь, смотрю ему в глаза.

— Нет, — бросает резко, с вызовом. — О вас и в интернете информации предостаточно.

Откуда ж ты тогда, сука такой, узнал, что фамилия Веры далеко не Покровская? Эта информация в сеть не просочилась, лично проверял. Неоднократно.

Надо запереть этого деятеля, пока он нас всех своей кипучей деятельностью со свету не сжил. За приятеля он радеет, разумеется. Погоны захотел за раскрытие дела, да чтоб общественность на руках носила — вот его реальные мотивы. Богатства ему, может, и не нужны, а вот слава — как воздух.

И Вере в городе оставаться опасно.

— Надо бы ТО замутить, — невзначай бросает Ярослав, поглаживая руль.

— Надо, — соглашаюсь вслух, сразу же занявшись планированием.

ТО — тактический отход. Лет пятнадцать назад, бухие, придумали собственную шифровку. Смеха ради. Столько раз выручало, что мы оба пить практически перестали. Ну на хер такие провидения.

На заднем сиденье тишина, это позволяет сосредоточиться. Собрать вещи для Веры и Сабины, забронировать частный самолет, привезти в дом на побережье все необходимое к их приезду — с этим никаких трудностей, дороги проторены. Самое сложное будет рассказать Вере о моем решении. И уговорить, не продавливая. Надеюсь, мать успела подсадить в ее голову нужную мысль. Обещала.

Оставляем назойливого следователя в доме в чаще леса. Хорошем, добротном. Мечтал когда-нибудь попарится там в баньке без суматохи, после этого постояльца желания сместились. Продать. А лучше — сжечь.

Ярослав относит пакеты с продуктами, кое-какие вещи, купленные по пути, я остаюсь в машине, наблюдать за сладко спящей Верой. Сижу, любуюсь.

— Не спишь? — хмыкаю.

— Нет, — шепчет, не открывая глаз. — Просто не хотела с ним больше общаться.

— Почему? Интересно излагает.

— Интересно, — соглашается, чуть приоткрывая глаза. — Даже слишком.

Микропожар вспыхивает в правом предсердие, грозясь захватить всю мышцу. Наверняка зарево в глазах отражается, не могут не полыхать, но Веру это не останавливает.

— Увлеклась, заслушалась, — кается, растягивая губы в виноватой улыбке. Вздыхает. — Как остановиться, Влад? Я так переживаю, когда ты ревнуешь, иногда обижаюсь даже, а с другой стороны — это невозможно приятно. Так… лестно. Я себя такой желанной чувствую. Такой, как ты говоришь. Особенной.

— Травишь? — на всякий случай уточняю.

— Травлю, — признается в страшном грехе.

— Несносная… — шепчу, растягивая гласные.

— Ты с самого начала знал, — фыркает и открывает глаза, тут же широко улыбнувшись. — А этот — балабол. Мне пятнадцать было, а не пять. Я прекрасно помню родителей и предпочитаю рассказы о них в не приукрашенной форме. Поначалу все складно, и это в самом деле увлекательно, но… папа не такой. Он точно ему собственных качеств приписал. Папа никогда не мечтал о признании. Ему всегда было достаточно нас. Тебе будет достаточно нас? — спрашивает неожиданно серьезно.

Идеальный момент, чтобы сообщить ей о своем решении. Лучше и вообразить невозможно. Но я вижу приближающегося к машине Турова, предугадать реакцию Веры не в состоянии, оттого отвечаю в свойственной мне напыщенной манере:

— Все остальное у меня уже есть.

Вера улыбается: по глазам вижу, чего-то подобного она и ждала. Да и ответ прекрасно ей известен, мне не нужно больше ничего. В дополнении к своим словам пересаживаюсь к ней на заднее сиденье, у самой дверцы. Вера без промедления ложится, пристроив голову на моем бедре и подтянув колени к животу.

Еще две ночи вместе. Ощущение, будто в долг беру. Чем отдавать буду? Чем покрою?

В квартиру поднимаю ее на руках. Сонную, расслабленную, обвившую мою шею худенькими тонкими ручками. Практически невесомую.

— Надо кушать, Кисунь, — шепчу, укладывая ее на кровати, даже не рассчитывая на ответ, но она отвечает:

— Я буду.

— Все предписания врача выполнять, — продолжаю занудствовать, нежно целуя щеки и скулы.

— Обязательно.

— И не нервничать.

Вздыхает.

— У меня есть план «В». Уже довольно давно.

— Какой? — любопытничает, приоткрывая глаза.

Не спрашивает, почему «В», а не «Б». Умница, выходит, сама все понимает. Не буду и я бередить.

— Мы умрем. Растворимся. Если все пойдет под откос, я заберу тебя, и мы уедем. Тебе будет достаточно нас?

— Я буду грустить, — признается предельно честно. — Но да. Конечно. Конечно.

Конечно, блядь, нет.

Она хочет так думать, наверняка уговаривает себя, что сможет, справится. И будет пытаться, настырно, отчаянно. И тихо тлеть вдали от единственного родного человека. Это я беспризорник. Я всю жизнь жил с ощущением, что, если хочу настоящую семью, должен создать ее сам. У нее было все и лишаться даже крохи — мучительно. Она и без того слишком много потеряла. Наизнанку вывернусь, к черту на поклон пойду, если потребуется. Что угодно сделаю, но выясню все.

«Две ночи», — напоминаю себе.

Целую свою девочку. Целую ее впалый животик.

Где там мое чудо? Папа рядом. Папа точит тесак и заряжает полную обойму. Мы обязательно встретимся. Обещаю.