Глава 44

Вера

Объятия стали другими. Я так остро ощущаю разницу, что сердце щемит каждый раз, когда он обхватывает меня на секунду дольше. Когда в последнее мгновение, уже отпуская, он притягивает меня вновь, еще крепче. Когда чудовищно медленно снимает с меня руки.

Его взгляд стал другим. Перемена разительная, будто засыпала с одним человеком, а проснулась уже с совершенно другим. Он вдумчивый. Бесконечно серьезный. Холодный. Отстраненный. Когда на меня смотрит, зябко иногда становится. Знаю я все его мысли. От того и уточнила у врача, заглянув после сдачи анализов, можно ли мне летать. И она, просмотрев результаты предыдущих, разрешила, дав несколько советов.

Владу об этом я, конечно, сообщать не стала. Иначе он меня первым же рейсом отправит куда подальше, а я не готова расстаться сейчас, даже на время.

Завтракаем втроем в городе. С Владом прощаемся в машине, у офиса.

— До вечера, — он улыбается одними губами, целует в нос. — От Ярослава ни на шаг, пообещай.

— Обещаю, — целую его в губы, так нежно, как только получается. Вместо очевидных «я тебя люблю» и «я ненавижу прощаться».

— До вечера, — повторяет, покрывая неспешными поцелуями мое лицо.

Щеки, уголки губ, подбородок, скулы. Последовательно, обстоятельно, кропотливо. Так приятно, губы сами собой в улыбке расплываются, а веки прикрываются. Но, едва он отстраняется, снова вижу этот холодный сосредоточенный взгляд.

Влад выходит, и Ярослав плавно трогается.

— Не видеться даже проще, — делится опытом. — Сессия по видео перед сном, разрядил обойму и никаких тебе триггеров все остальное время.

— Сплошные плюсы, — язвлю и корчу рожицу, хоть и понимаю, к чему он подводит.

Я отвлекаю. Польза от меня есть, но им обоим приходится печься о моей безопасности, сейчас, когда я в положении, это занимает большую часть их мыслей. Никто из нас не работает во всю мощь и это чревато. Но я так устала от разлуки… еще бы хоть чуточку времени вместе украсть. Выторговать у судьбы.

Чтобы не уснуть, изучаю списки пострадавших, до которых вчера так и не дошли руки. Девочек подходящего возраста, как это не печально, двенадцать. Двенадцать, Господи!

Делюсь с Ярославом, он обещает найти ту самую, как только представится возможность. Практической пользы от этого никакой, едва ли она знает хоть что-нибудь о Ветрове, просто хочется услышать всю историю о героизме мамы из первых уст. Просто для себя, в копилку добрых воспоминаний.

— По моим пятам, — командует Ярослав, едва заходим в лес.

Представить трудно ситуацию, в которой я решилась бы его ослушаться, такой грозный. Семеню послушной болонкой, в то время как он похож на сторожевого пса с лоснящейся шерсткой, кучей наград за боевые заслуги и отдельной полкой под кубки с выставок. В общем, крут.

Поначалу просто идем, углубляясь в лесополосу.

— Тут следов меньше, — поясняет чуть слышно.

Зачем таиться? Под моими ногами так хрустит, что птицы с ветвей испуганно вспархивают.

— Ясно, — шепчу и важно киваю.

Вспоминаю предостережение Влада и хватаюсь за край мужниной футболки, боясь замечтаться и потеряться.

И вот мы ходим, бродим. Ярослав выискивает какие-то неведомые мне маркеры, оставляет собственные, чтобы не заплутать. Час, второй.

— Ау-у-у!!! — кричу во весь голос. Супруг разворачивается, дополняя мой клич скрипом зубов. — Это я! — пытаюсь игнорировать его грозящее обрушить на мою голову страшную кару лицо. — Там же! — конкретизирую и ставлю ручки домиком над головой. Туров давится своим гневом и осуждающе качает головой, раздувая ноздри. — Я устала и хочу на ручки к любовнику, — жалуюсь, оттопыривая нижнюю губу.

Ярослав не выдерживает мое паясничество и тихо ржет.

— Ну и где твое там же?

— В овраге, — отвечаю с готовностью и абсолютно без задней мысли.

— А овраг? — выдает Туров свою лучшую язвительную улыбку.

— Один умный мужчина как-то сказал, что гениальность граничит с безумием. Или около того, — лопочу с раскаянием во взгляде. — Прости… я не помню…

Ищем. Для этого сначала возвращаемся к дороге, примерно к тому месту, где заходила недавно я. Ярослав идет позади, я разглядываю веточки, не особенно отдавая себе отчет, а, собственно, зачем, дышу чистым воздухом и всячески пытаюсь наслаждаться абсолютно бесполезной прогулкой, потому что очевидно, как пройти к оврагу мне невдомек. И, зазевавшись, едва снова не падаю в ту же пропасть, что и в прошлый раз.

— Кошка, твою налево! — ругается супруг сквозь зубы, дергая меня за руку. — Под ноги смотри!

— Пришли! — радуюсь, подпрыгивая на пятках и хлопая в ладоши.

— В этом, — сердито тыкает у моего носа указательным пальцем, — все коварство женщин, — сдвигает брови к переносице и обходит меня, бурча себе под нос: — Вы чертовски милые.

— Ау… — подвываю тихонько, пристроившись на поваленном дереве на дне оврага.

Скучно, вообще-то, приманкой для Лешего быть. Ярослав спрятался, чтобы не спугнуть, я гадаю на иголочках, отщипывая их от ветки. Придет или не придет?

— Вот Вы где, — выдыхает кто-то слишком близко, и я дергаюсь всем телом от неожиданности. Поворачиваю голову, вижу Лешего и шумно выдуваю испуг через рот. — Это не тот овраг.

«Упс», — роняю мысленно, представляя, с каким удовольствием затаившийся в крапиве Ярослав отвесил бы мне оплеуху.

И тут он встает, расправляя широкие плечи. Как из-под земли восстает. Едва шаг сделать успевает, Леший оборачивается и, схватив меня за руку, кричит охрипло:

— Бежим!

Тащит меня, от страха не сразу понимая, что я изо всех сил упираюсь.

— Это муж мой! — верещу, опомнившись. — Муж!

Леший замирает, отпуская мою руку, а я плюхаюсь попой на землю, лишившись поддержки. Ярослав, разумеется, ржет. Подходит, поднимает за плечи, отряхивает и протягивает Лешему руку. Тот немного медлит, но подает свою в ответ, опасливо сощуриваясь.

— У нас большие проблемы, уважаемый, — слегка разводит руками Ярослав. — Уже приходили?

— Возле дома были, лучше уйти дальше в лес, — Леший оглядывается. Глаза его, кажется, вообще ни на секунду ни на чем не останавливаются. Постоянно кого-то высматривает.

Только минут через двадцать тормозим у какого-то шалаша из веток, который, судя по всему, служит мужчине домом. Смотрю на него и точно на заточенные копья жалости нанизывает, а живот при этом спазмами выкручивает.

— Как же Вы тут, — лопочу, глядя на мужчину сквозь тонкую завесу слез.

— Поделом, — хмурится Леший. — Из-за меня все, из-за моей отчужденности. Самое место тут, — последнее бормочет обреченно, устраиваясь прямо на земле. — Столько жизней…

— Мужик, десять лет на нытье и самобичевание было, соберись, — режет Ярослав сурово.

Мужчина в самом деле собирается и рассказывает.

Именно он проводил геологическую экспертизу. Лично выезжал на место, руководил взятием проб. Он всегда ответственно подходил к выполнению работы, понимая ее значимость, человеком был увлеченным, но живому общению предпочитал пробирки и затворничество. Именно этот факт и сыграл решающую роль.

Когда его вызвали на допрос, вины за собой он не видел. Да, проводил экспертизу. Да, дал свое заключение и готов повторить каждое слово. Подписал показания, его отпустили. Работы у следователей было немерено, цепляться не стали. Все, кроме моего отца, убежденного, что причина обрушения кроется именно в геологии. Он несколько раз приходил к Мурзаеву домой, просил проверить заключение, вспомнить какие-нибудь детали, просто порассуждать вместе с ним, но мужчина каждый раз выставлял его. Пока однажды совершенно случайно не услышал разговор в супермаркете. О трагедии болтали из каждого утюга, это не было удивительно, но вот что его поразило, так это количество этажей.

С папой он связался сразу же. Встретились они через час. Мурзаев нашел копии своей экспертизы, показал отцу, уверял, что давал заключение только на три этажа. И тотчас согласился дать показания.

Папа укрыл его в деревне, в самом деле дал свои ключи. Бабушка, разумеется, была в курсе, связь держали через нее. Через два дня папа позвонил и предупредил об опасности. Велел укрыться в сарае, ждать его. Описал Ветрова, сказал, что он врач, но пошел не по пути правосудия, а по скользкой дорожке возмездия. Тогда-то Мурзаев и сделал пометки в документах, спрятав их в подполе, фактически, указав на имя своего убийцы, на случай если тот его найдет.

А затем бабушке позвонили уже из полиции, сообщив об аварии. Мурзаев решил, что она подстроена и понял, что вернуться в город — верная смерть. Так и жил все десять лет, подворовывая у соседей.

— Кто допрашивал? — уточняет Ярослав, а Мурзаев с сожалением разводит руками:

— Я не помню. Не помню даже, чтобы спрашивал. Или что кто-то представлялся.

— Ясно, — кивает сухо и быстро. — Показания дать все еще готов?

— Конечно! Я только этим и жил, — отвечает на удивление решительно.

— Тогда нам всем лучше убраться отсюда и поскорее. Не удивлюсь, если крик Веры услышали и уже начали прочесывать лес.

Резко становиться стыдно за свою выходку, но немного успокаивает тот факт, что она существенно упростила поиски: мы могли бы до темноты ходить и выискивать того, кто к этому явно не стремится. И не найти. Так что, вину за собой я хоть и чувствую, шагаю окрыленной. Ровно до того момента, пока Ярослав не сгибает руку в локте, поднимая вверх кулак.

С Мурзаева встаем как вкопанные. Ярослав оборачивается, машет рукой вниз, приказывая слиться с растительностью, что мы тут же и делаем. Сам уходит вперед и не возвращается так долго, что меня снова накрывает панической атакой. От истерии спасает лишь одна мысль — я не одна. Внутри меня крошечный человечек, которому противопоказаны гормоны стресса. Никто не кричит, не стреляет, все будет хорошо.

Но все равно дышу через раз, пока Ярослав не возвращается. Кивает вбок, Мурзаев кивком соглашается, я топчусь на месте, пока Ярослав не поднимает меня на руки.

— Не боись, кошка, — шепчет мне на ухо.

Улыбаюсь, потому что щекотно, обхватываю его за шею, позволяя нести меня хоть на край света, но подальше от опасности.

— А теперь надо придумать, как выбраться из этой дыры, — уже обычным голосом говорит Туров, когда мы отходим на почтительное расстояние, двигаясь параллельно дороге. — Дорога перекрыта, поджидают у машины.

— Теперь они знают, что мы тут были? — ужасаюсь, распахивая глаза.

— Нет, по машине никак не понять. Номера левые. Отпечатки даже если и снимут, ни моих, ни твоих в базе нет.

«Но предположить-то могут, — грущу мысленно. — Вариантов не так много: либо мы, либо Корнев».

— Черт, не ловит, — морщится Туров, опустив меня на землю и достав из кармана сотовый. — Придется идти до шоссе пешком и еще немного вдоль него, — снова хочет поднять меня на руки, но я слышу знакомый звук и самодовольно ухмыляюсь:

— У меня идея получше.

Как говорится, не имей сто друзей, а имей одного поджарого сына-тракториста, собирающего неподалеку сено.

Через два с половиной часа, наспех отряхиваясь и расцеловывая отзывчивого и абсолютно нелюбопытного Костика по щекам, пересаживаюсь в машину, что Ярослав попросил подогнать на одну из автобусных остановок на полпути к городу.

Еще через три, оставив Мурзаева на попечение Корнева, захожу в квартиру и с разбега запрыгиваю на вышедшего в коридор Покровского.

— Невыносимо без тебя, — бормочет мне в шею, поддерживая по попу. Вообще, в этом нет никакой необходимости: я так крепко обнимаю его руками и ногами, что даже если бы он решил меня стряхнуть, ничего бы не вышло. — А это еще что…

Отлипаю от него. Влад убирает с ягодицы одну руку, достает из моих волос соломинку, сует ее мне под нос, демонстративно вскидывает одну лишь правую бровь и чеканит:

— Какого. Хера.

— Сеновал, — невозмутимо пожимаю плечами и на всякий случай затыкаю его рот поцелуем, успев заметить, как от возмущения у него расширяются глаза.