Глава 45

Вера

Верчу в руках яркую помаду, вспоминая слова Терехова. Он не глуп, далеко. И чутье имеется, и хватка бульдога. Он проницателен и подвох уловил сразу. А еще, он знает меня. Фиктивность моего брака сомнений у него не вызывает, как и то, что на месте Ярослава мог бы быть он. И у него мог бы быть шанс, пусть и призрачный. Что он сегодня выкинет лишь одному ему известно, и цвет моих губ едва ли сыграет роль.

Влад подходит со спины, просовывает свои руки под моими, гладит живот.

— Красивая какая, Кисунь, — восхищение в его голосе не наигранное, его много, оно искренне и все — только для меня. Смущаюсь и вместе с этим меня распирает от удовольствия. Убийственный для моих кровеносных сосудов коктейль. — Красивая, — шепчет довольно, с прищуром, разглядывая мои порозовевшие щеки. — Не крась, — решает мою дилемму. — Бессмысленно, я слижу ее, доехать не успеем.

Прыскаю, откладывая помаду на комод. Опускаю свои руки на его, прикрываю глаза. С тех пор, как узнали о беременности, он отлавливает меня в самых неожиданных местах, чтобы только погладить животик. Невозможно трогательно. Как я буду без этого? Неделю минимум. А то и две.

Решаюсь.

— Влад, — зову, открыв глаза. Он открывает свои, смотрит на меня через зеркало, безмерно печально улыбается.

— Я все спланировал. Самолет этой ночью.

Сердце точно иголкой проткнули. Тонкой и невероятно длинной, пронзившей мышцу насквозь. Всего несколько часов вместе, и мы вынуждены тратить их на хвастовство мэра, решившего лично перерезать красную ленту у входа в новый корпус больницы.

— Давай останемся? — предлагаю робко.

— Давай, — улыбается с готовностью.

Через пару минут, не обсуждая больше, спускаемся вниз, где довольно давно и безмолвно ждет Ярослав. После открытия он поедет за Сабиной, так Влад в лифте сказал, так что я буду не одна и под присмотром гинеколога, что вдвойне важно. А у нас будет немного времени наедине, которое мы вне всяких сомнений проведем с пользой.

Машину оставляем довольно далеко от больницы, рядом с той, на которой планируем уехать вместе с Владом. Неприметная «девятка» молочного цвета, смотрю на нее и улыбка до ушей: не представляю Покровского в его дорогущем костюме по фигуре и в белоснежной рубашке за рулем. Посмеюсь от души, одно предвкушение настроение поднимает.

Иду под руку с Ярославом, чувствую его дружескую поддержку, пропитываюсь ей. Влад какое-то вовремя рядом, ближе к больнице сворачивает на другую улочку: ни к чему появляться всей не святой троицей, лишние мысли в голову Терехова, да и остальных. Но чем ближе подходим, тем очевиднее становится, предосторожность излишняя.

Столько людей, Боже! Кажется, будто весь город пришел поддержать! Невероятно!

— Ярослав, — делюсь эмоцией, сжимая его руку.

— Доброе дело сделали, — накрывает мои пальцы широкой теплой ладонью.

Толпа гудит ульем. С транспарантами пришли, семьями, компаниями, переговариваются все, шутят, смеются, ждут начала, чтобы поднять над головой десятки самых разнообразных сердечек, нарисованных на ватманах.

Почти ко входу пробрались, уже видим мэра на ступеньках, пытающегося осадить журналистов. Телевидение даже! И тут кто-то хватает меня за плечо и резко разворачивает.

— Лгунья, — четко проговаривает Терехов, зависнув взглядом на моих губах. Помнит еще, что, собираясь на свидания с ним я всегда красилась в угоду ему. — Пойдем.

Кладет мою руку на свою, согнутую в локте, я успеваю только взгляд на Ярослава бросить, а он кивнуть, что все в порядке. За этим и пришла — постоять рядом, вручить мэру нарисованную детьми картину в знак благодарности.

— Она у тебя? — спрашиваю у Кости.

— У меня, малыш, у меня, — тянет язвительно.

Терехов заказывал рамку по настоянию Покровской, в числе прочих. Надеюсь, без позолоты обошлось.

Все идет по плану. Мэр скромно передает слово главному спонсору, то есть, Терехову. Тот говорит короткую жизнерадостную речь под девизом «то ли еще будет», сияя своей идеальной улыбкой. Передает слово Валиеву. Я подаю огромные ножницы. Мэр вырезает кусочек красной атласной ленты. Толпа взрывается аплодисментами. Я принимаю из рук Кости картину и под общий гомон передаю ее в руки мэра, повернув рисунком к камерам.

Идеально все проходит. Меня распирает от осознания, что приложила руку к этому событию. На время стираются границы между добром и злом, забываю и о том, кто заведовал стройкой, и о махинациях с материалами. О жестокости не помню, о невзгодах своих, улыбаюсь во все зубы, слезы на глазах наворачиваются от значимости происходящего.

Мэр принимает картину с таким благоговением в очах, будто я ему бесценный артефакт передаю. Впрочем, так и есть: этот подарок значит слишком многое. После, повернувшись к толпе, он поднимает руку, призывая к тишине.

И как только свисты и улюлюканье смолкают, вдруг раздается выстрел, а я начинаю падать.