Глава 48

Влад

— Погнали, — Туров хлопает меня по плечу. — Тошно смотреть как любимая жопа уходит в закат.

Ноги точно к полу приросли. Колоссальное усилие над волей совершаю, делая первый шаг.

— Кому бы череп проломить? — вопрошаю задумчиво, тру болячки на кулаке.

— Что-то мне подсказывает, претендентов предостаточно будет. Ну невозможно такое замутить в одно-два лица. Взять, хотя бы, Мурзаева. Да его из-под земли бы достали, если бы делу дали ход. Но у меня три коробки бесполезных допросов из архива и повышенное количество мертвых следаков на квадратный метр кладбищенской земли.

— Кто-то еще?

— Через два года после обращения один из тех, кто работал над делом помер в собственной квартире. Сердечный приступ. Вскрытие и соседи в один голос заявили — бухал по-черному.

— В последние два года перед смертью?

— Не, всегда, — бросаю на него недовольный взгляд, Туров пожимает плечами: — Но помер же. И кошкин батя.

— А вот тут соглашусь, — устраиваюсь в машине и продолжаю, когда Туров прыгает за руль. — Что-то не клеится с водителем фуры. Куда испарился его младший сын? Заявление о пропаже он подал после аварии, но кто сказал, что он не исчез раньше? Что вез? Где сопроводительные документы? Дело на тяп-ляп склеено, если присмотреться. Для объема кровавыми фотографиями забито, чтобы даже у самого непробиваемого лишний раз желания не возникло пролистать.

Туров сбавляет газ, сворачивает под знак «тупик». Через метров триста останавливается неподалеку от забора. За ним — взлетная полоса.

— Он работает охранником в детском доме, — задумчиво произносит Туров. — Я проверил. В самом деле работает. Вахтами. Ездить далеко, через весь город, из области в область, есть другой гораздо ближе, но он ездит, исправно.

— Скинь данные.

Ярослав выуживает ноутбук из кармана за водительским сиденьем. Через три минуты я получаю полную информацию на почту и сразу же пересылаю матери. Звоню вдогонку.

— Раз уж ты не смогла последовать своему же совету, — хмыкаю.

Мама вздыхает.

— Как раз наоборот, Владислав. Каждая мать должна беречь свое дитя. На что я смотрю?

— Мне нужен список воспитанников с датами поступления и фотографиями. Мальчики, приблизительно тринадцати лет.

— Думаю, управлюсь минут за двадцать. Верочка вылетела?

— Ждем.

— Ты поступил жестоко.

Можно подумать, я дубовый. И чувств у меня нет абсолютно никаких. Не у меня душа с телом расстается и отправляется прямиком в ад, жариться в мучительных агониях. Не у меня сердце кровоточит. Будто я не мечтаю хотя бы слышать ее, хотя бы изредка, хоть полслова. Вдох. Вздох. Всхлип. Что угодно.

Она сказала, что позвонит, как только приземлятся. Я — поцеловал ее, умолчав, что отчитается тот, кто будет их встречать. И вытащил мобильный из ее сумочки перед выходом.

Я не могу допустить, чтобы ее нашли. Я не оставлю к ней ни единой ниточки, ни одного цифрового следа. У них будет четыре охранника, наемные, через длинную цепочку обширных знакомств Турова. Они же обеспечат всем необходимым, не привлекая внимания. Девушки должны пропасть с радаров. Нам нужна эта уверенность в их безопасности.

— Ты достаточно хорошо ее знаешь, чтобы сделать один простой и логичный вывод, — отбиваю холодно, раздражения скрыть не могу. — Узнай она, что останется без связи со мной, не переступила даже порога. Это объяснять нужно, в самом деле? Или извиниться за свое неблаговидное поведение? К чему этот укор? Какого ответа на свое заявление ты ожидаешь, мама?

— Ты все сделал правильно, дорогой, — отвечает непривычно мягко. — Я лишь хотела, чтобы ты высказался и отпустил чувство вины. Будьте осторожны.

Отключаюсь на долгом выдохе. Отмечаю, что в самом деле несколько полегчало. На кону ее жизнь, время полумер безвозвратно и беспощадно проебано. Иногда буквально, но об этих минутах я не жалею.

— Все, — резюмирует Ярослав, подавшись к рулю. — Полетели наши красавицы греть попки.

Смотрим на удаляющиеся огни стремительно набирающего высоту самолета до тех пор, пока различать не перестаем.

— Че-то грустно мне, друг, — вздыхает Туров.

— Я знаю, как отвлечь тебя от тяжких дум, друг, — участливо похлопываю его по плечу.

Через четыре с половиной часа, позевывая, чиркаю зиповской зажигалкой, поджигая сухие ветки и комок бумаги под сложенными аккуратным домиком дровами.

— Вы ебанутые, — Корнев с абсолютно круглыми глазам смотрит на подвешенного над кострищем на манер поросенка мужика. Живого, разумеется. Мы же не звери.

— Ты просто никогда не любил, — трогательно задвигает Туров.

— Точнее и не скажешь, — проникаюсь моментом, завороженно глядя на разгорающийся огонь.