Глава 52

Вера

Большая моторная лодка покачивается на волнах. Огней с берега даже не видно, чернота вокруг, темнота, сыро и холодно. В очередной раз зябко ежусь и отсчитываю секунды до возвращения. Сабина там совсем одна, хоть и сладко спит, не подозревая о том, что происходит.

— Толкай, — приказывает Стас грубо.

— Не хочу я, — хмурюсь и скрещиваю руки под грудью. — Ни толкать, ни прикасаться и вообще… почему я?

— Твоя же идея, — ехидничает Стас и рычит на меня: — Толкай, сказал. Чтобы совесть грызла, когда красивенько в показаниях выведешь «это все они».

— Не собираюсь я ничего такого, — бубню себе под нос.

— Тол-кай, — повторяет по слогам.

Зажмуриваюсь, пихаю огромный сверток, похожий на мумию, с внушительных габаритов якорем сверху. Где достал?.. Слышу всплеск и закрываю еще и уши. Идея в самом деле была моя, нечего тут теперь.

Ушел и не вернулся — такая теперь судьба у Федора.

Влад не должен узнать, что тот, кого он поставил охранять, напал. Может, когда-нибудь расскажу, в глубокой старости, на смертном одре, не знаю. Точно не сейчас, все и без того слишком сложно.

Сабина не должна узнать. Еще одно насилие от мужчины, куда ей? Так мерзопакостно, так подло, исподтишка! Нет, нельзя рассказывать. Ярослав еще прежние раны не зализал. Когда вернемся, одену ее. Расправлю постель. Вымою пол и стены.

Ярослав не должен узнать никогда. Тут даже думать не о чем.

А я… я буду помнить, как мой ребенок спас и Сабину, и меня. Как к концу первого триместра изменились мои вкусовые пристрастия. Как я, заядлая сладкоежка, стала морщиться от одного вида шоколадки.

Мой ребенок и противный Стас, поймавший меня на лестнице, не давший даже локоток ушибить.

Федор в те роковые секунды вскинул руку с пистолетом, Стас ухватился одной рукой за перила и успел выстрелить первым, из-под моей руки. Я даже отдачу почувствовала, будто сама на курок нажала. Кровь в жилах стынет и от воспоминаний, и от того, чем я занимаюсь прямо сейчас. Но я это сделаю. Потому что, если защищаешь — иди до конца.

— Он же не всплывет, правда? — шепчу, не открывая глаз. Трясущиеся руки только опускаю, чтобы услышать ответ.

— Да хер знает. В соленой воде я еще никого не топил.

— А в пресной?

— Все тебе расскажи. Свали от борта. Отчаливаем.

— Ты грубый.

— А ты — овца. Вы обе. Сука, как знал, что лекцию надо провести. Не общаться, держать дистанцию. Что сложного? Вот что, блядь, сложного? Нашли подружку. Курицы безмозглые.

— Зачем обижаешь? — хлюпаю носом, чувствуя, как ветер остужает горячие слезы. Держалась на честном слове, но эти оскорбления точно по щекам хлещут. Жестокой правдой.

— А что нужно сделать? Приласкать? — язвит, заводя мотор лодки. — Давай, готов, — повышает голос, чтобы мне было слышно. — Я ровно также, как и он, заперт на ограниченном высоким забором участке земли с двумя отменными сучками. Практически круглые сутки в купальниках, фигуры роскошные, личики кукольные, перемены обеим страсть как к лицу. Или для начала конфеткой угостить?!

— Так ты видел! — визжу в припадке. — Видел, мерзавец! Поэтому так быстро пришел на помощь!

— Я видел, что вы жрали у него с рук! — рявкает с разворота. — Я слышал, как вы ржете над его шуточками! Каждую долбанную смену!

— И?!

— И он мне никогда не нравился. Но мог нравиться одной из вас. Или обеим. Это не мое дело.

Раздражение вмиг в пол уходит. Проваливается через обшивку моторной лодки, в темную бездну, в окружающую нас неспокойную воду. Где на одного монстра этой ночью стало больше.

— Спасибо, что был поблизости, — говорю уже на берегу, когда он помогает мне выбраться на пирс, подав руку.

— Прости, что допустил подобное. Через пару суток прибудет новый. Сделай одолжение, будь стервой.

— Я тебе нравлюсь, да? — фыркаю, толкаю его под локоть.

— Да. Потрахаемся?

— Я же не сказала, что ты мне тоже, — удивляюсь и впервые вижу улыбку на его лице.

— Стерва.

— Учусь, — вздыхаю и, как только сходим с пирса, делаю пару шагов в сторону.

— Молодец. Кстати, он соврал. Договор на год, но все дополнительные затраты согласовываются напрямую с заказчиком.

Утром встаю позже Сабины. Полы я не мыла, Стас даже пальцем к тряпке не разрешил прикоснуться, но компанию ему составила. Молча, в сторонке. Не такой уж он и противный, когда на пару избавляешься с ним от трупа.

Отсутствие Федора подруга, конечно, заметила. Удивилась, но, когда уже в следующую смену на его место заступил другой, и вспоминать перестала.

Спустя пару недель погода начала меняться. Все чаще шли дожди, ощутимо холодало, особенно по ночам. На душе было пусто и грустно, я стала меньше плавать, в крытом бассейне совершенно не то, что в море, зато стала больше рисовать. Всего один портрет и множество пейзажей. Сегодня даже в горы выехали специально, подстегнуть вдохновение. Причем, предложил Стас, устав, судя по всему, смотреть на наши унылые рожицы.

— Эту мне, — заявляет вдруг, встав рядом. — Что там на волнах такое? — сощуривается с ухмылкой, глядя в даль.

— Ничего, — шиплю сквозь зубы и незаметно для подруги пихаю его локтем в ребра.

— Да точно что-то есть, присмотрись, — продолжает издеваться, даже не шелохнувшись.

— Я тоже ничего не вижу, — Сабина старательно вглядывается в простирающуюся до самого горизонта синеву. — Лодка, что ли? Зрение ни к черту… Кстати, так и не вышли в море.

— Удовольствия мало, — хмыкает Стас. — Да, Вер?

Сощуриваюсь на него, игнорируя очумелый взгляд Сабины. Ко мне, по имени, с ухмылкой, но не пакостной, как обычно. Вполне себе добродушная подколка, игривая, дружеская, не побоюсь этого слова. С чего его так распирает?

— Сворачивайтесь, темнеет, — говорит через мягкую улыбку. — Нам еще по серпантину добираться.

Берет корзинку с перекусом, что мы брали с собой, несет ее к багажнику.

— Странно себя Стасик ведет, — бубнит Сабина, хмуро глядя ему в спину. — Клеит тебя, походу. Постарайся не оставаться с ним наедине, не нравится мне это.

Мычу что-то невнятное в ответ. Смотрю, как Стас загружает мольберт, пледы, а у самой сердце так и подпрыгивает. Он радостный. Если убрать с его лица ухмылку, а из глаз — иронию, он будто в предвкушении. Единственное, что в моем понимании может доставить ему удовольствие — свалить уже отсюда в реальный мир, полный простых доступных удовольствий. Но это возможно лишь в одном случае.

Пытаюсь не улыбаться. Сабине о своих догадках тоже не рассказываю. Когда возвращаемся в дом, ненавязчиво обхожу его весь. Задний двор, на пляж даже заглядываю, вроде как гуляю. К ужину теряю надежду.

— Мерзавец, — заявляю Стасу, специально для этого выйдя на крыльцо, где он околачивается.

Он давится сигаретным дымом, я с язвительной улыбочкой, на задержке дыхания, возвращаюсь в дом.

Настроение смиренно лежит на самом дне, сложив ручки на груди. Аппетита нет ни у меня, ни у Саби. Поковыряв вилкой салатные листья, расходимся по комнатам. Читаю один из медицинских талмудов Сабины, пока глаза слипаться не начинают. Специально припасла, на случай бессонницы, работает безотказно.

Кажется, будто только уснула. Просыпаюсь как от толчка, чувствую прикосновение пальцев на своей щеке. Точно кипятком обдает! Распахиваю глаза, поворачиваю голову и через секунду, потраченную на осмысление, срываюсь в слезы.

Реву громко и жалобно, закрыв лицо ладонями. Тело содрогается в истерике, под теплым одеялом жарко невыносимо, но я так долго держалась, так мучительно долго подавляла чувства, что сейчас организм стремится выплеснуть разом всю горечь. Все обиды на судьбу, все печали, все разочарования. Со всплеском воды в ушах, с импульсом мощной отдачи, с холодным ветром в волосах, с солеными брызгами на лице.

Успокаиваюсь лишь когда он пальцы мои целовать начинает. Когда чувствую на лице его горячее рваное дыхание, сама дышать забываю. Когда носом в висок утыкается, касаясь кончиком языка мочки уха, пропускаю стон. Открываю лицо. Смотрю.

— Это правда ты? — жалобно получается, скрипуче.

Брови домиком складываются, пытаюсь вновь не разреветься, моргаю часто-часто, прогоняя продолжающие скапливаться слезы, улучшая четкость изображения.

— Это правда ты? — повторяет тихо, эхом, с улыбкой. Снова водит кончиками пальцев по моему лицу. — Девочка моя любимая, как же я скучал по вам.

В животе точно снаряд разрывается, начиненный мурашками. Они волнами накрывают мое тело, опоясывают, сталкиваясь у позвоночника. И мчат обратно, к животу. Туда, где «мы».

Снова слезы. Снова его поцелуи, на которые даже ответить не могу кривящимися и поджатыми губами.

— Все закончилось, Кисунь, все позади. Не нужно больше слез. Хватит, любимая, довольно, перестань. Перестань…

— Я больше не люблю шоколад, — жалуюсь через всхлипы.

— Чудовищно! — возмущается с чувством, абсолютно серьезно.

Смеюсь, обхватывая его руками за шею.

— Я с дороги, котенок, — шепчет со вздохом. — Долго добирались, рейс задержали, потом отменили, пришлось через Казань и Москву, бессмысленный и дико нервный крюк. Сейчас ополоснусь и вернусь.

Отпускаю с коварным умыслом. Чуть только слышу шум воды, выскальзываю из-под одеяла, раздеваюсь и иду к нему. Открываю дверцу душевой, Влад замирает под струями воды. Моргает, делает полшага вперед, чтобы глаза не застилало. Ведет взглядом от глаз до кончиков пальцев ног. Обратно, зависая на животике.

Глаза у него так широко распахнуты, что мне смешно становится. Закрываю рот ладонью, он дергает кадыком, сглатывая, протягивает ко мне руки. Прикладывает ладони к животу, осторожно гладит. Взгляд абсолютно растерянный поднимает.

— Там уже прям человечек, — хихикаю, убрав руку ото рта. — Можешь представить?

— Нет, — хрипит и отрицательно мотает головой. — Ты совершенна, Кисунь. Я… не ожидал, что уже так.

— Как?

— Аппетитно, — срывается на тихий смех, качает головой и проводит ладонью ото лба к подбородку.

А я прохожу дальше, под капли воды с потолка. Беру свою мочалку, щедро наливаю гель для душа, обхожу Влада и прикладываю ее к его спине, размазывая пенные потоки второй рукой.

— Буду тебя мыть, — сообщаю нараспев, вызывающим шепотом.

Проскальзываю рукой к его животу, веду вниз, к паху. Влад упирается обеими руками в стекло, выше уровня своей головы, смотрит за моими движениями. Часто дышит.

— Твою мать, — вырывается из него, когда я обхватываю пальцами налитый кровью член и сжимаю, одновременно с этим прислоняясь к нему животом. — Твою мать, Вера, что-то одно, умоляю, — стонет с отчаянием. — Я не был готов, я еще не привык, это убийственно разные эмоции. Убийственно, котенок, — разжимаю пальцы, и он брякает: — Блядь.

Потешаюсь в голос, ткнувшись лбом в его спину.

— Ты не моешь, ты измываешься, — констатирует с неудовольствием. — Несносная, — разворачивается и отнимает мочалку, грозя ей же с хищным прищуром: — Пощады не жди.