Глава 53

Влад

Время беспощадно. Минуты без нее тянулись чудовищно медленно, но складывались в часы, дни и месяцы так стремительно, что подумать о том, как она изменится, не успел. Точно застыла в моем воображении. Увидеть ее — не шок даже. Ступор. Остановка сердца. Экстренный перезапуск смятением. Со звоном в ушах, с пьяными от накатившей эйфории глазами, с покалыванием в пальцах, с разгорающемся пламенем в груди, с болезненными спазмами в животе.

Не знаю, как теперь ее можно трогать. С благоговением — это понятно. С нежностью — никаких проблем. С любовью — этого в избытке. Но когда накрывает, когда хочется смять, проникнуть, поглотить… страшно. Боюсь сделать больно, боюсь войти слишком резко, боюсь обнять слишком крепко.

— Я не хрустальная, — смеется, жмется сама, сама регулирует.

А у меня глаза застилает тревогой. Осторожней, женщина, там мой ребенок! Возмущение, негодование, капля принятия. Так можно было? Точно можно? А если еще чуть теснее? Чуть импульсивнее. Самую малость.

— Мни зад! — хохочет в голос, спрятав широкую улыбку в подушку.

Звучит безопасно. Вроде бы компромисс. Только вот вся моя энергия, сконцентрированная на одной лишь части ее тела — это гарантированные синяки. Я не хочу оставлять на ее божественном теле синяков. Даже намека на оные. Даже приблизительно!

Сжимаю в кулак одеяло, до ломоты в суставах. Поорать бы еще до хрипоты, спустить пар. Напряжение последних месяцев никак не отпускает. И самым выматывающим был последний, когда от нас с Ярославом уже ничего не зависело. Когда в тесном сотрудничестве работали подполковник, руководитель СУ СК, председатель областного суда, прокурор и мэр. И еще Бог знает кто. Когда дела ткали из тончайших нитей, из липкой паутины, раскачивающейся от малейшего дуновения ветерка, грозящейся слипнуться в один большой бесформенный и бесполезный комок. Все в строжайшем секрете. Под грифами, под замками, под въедливыми взглядами неравнодушных. Закрытые собрания, тайные встречи, грандиозная по масштабу операция. Семнадцать арестов одним днем. Семнадцать! И один — после. Ветров пришел сам. Сначала — ко мне.

Вера поворачивает голову, разглядывает мое лицо. Глаза искрятся счастьем и смехом. Потешается над моей беспомощностью, упивается. Только грожу возмездием, на деле же только и могу что вкусняшки к ее ногам таскать, да приятности разные. Ну, может, еще коврик. Чтоб самому там пристроиться.

— Ты не успеешь привыкнуть, — с улыбкой вгоняет меня в еще большую панику. — Я сама не успеваю. Потрогай. Мне кажется, я за ночь еще прибавила.

Пробираюсь к ее животу под одеялом. Старательно исполняю указание. Трогаю и глажу как помешанный.

— Вероятность есть, — выношу вердикт абсолютно серьезно.

Вера прыскает:

— Где обещанная рулетка, Покровский? Что за полумеры?

Я — зануда. Но такой счастливый!

Скидываю с себя одеяло, подскакиваю с кровати, нахожу свой пиджак и выуживаю из внутреннего кармана заготовленную коробочку с сантиметровой лентой. И маркер.

Вера хохочет с визгливыми нотками, встает и разводит руки в стороны. Я — измеряю, от усердия высунув язык. Отмечаю — «20».

— Двадцать недель, — проговариваю быстро и вскидываю голову, продолжая стоять перед ней на коленях.

— Да, нужно записаться на скрининг, — подтверждает ласковым голосом, запуская пальчики в мои волосы. — УЗИ по контракту 3Д. Посмотрим… может, даже пол скажут.

Смотрю ей в живот. Сто процентов пацан. Просто, потому что Терехов — везучий сукин сын. Но я — везучей. Потому что пацан мой. Как ни назови. И похож будет на меня.

Самодовольно ухмыляюсь, целую мальца. Надеюсь, куда-то в голову, а не в задницу. Так, по моим скромным представлениям, детей не воспитывают.

Мурашки по рукам от мысли, что скоро я буду кого-то воспитывать. Учить сначала элементарным вещам, позже — объяснять устройство мира. Прививать добродетель, давать знания, направлять, подсказывать. Стану опорой, стеной, домом, миром. Тоже страшно: не облажаться бы. Сам не все могу. Надеюсь, он поймет это не слишком быстро, а лишь тогда, когда я уже завоюю его любовь и уважение.

— Влад, — зовет Вера тихо. Поднимаю взгляд. — Я так хочу тебя.

Закусывает губу. Смотрит чуть ли не с мольбой.

Ночью ничего не было. Обоюдные ласки до логичного финала, но без проникновения, объятия, поцелуи. Уснули в обнимку. Этого было мало, этого было недостаточно, но перемахнуть через двухметровый барьер собственных страхов я не смог. Она не настаивала.

Снова смотрю на ее животик. Он совсем небольшой еще. И я хоть и самодовольный, манией величия все же не страдаю и прекрасно понимаю, что членом до ребенка не достану. Но.

— Я боюсь сделать тебе больно, — говорю, не поднимая глаз. С трудом, если по-честному. Каждое слово приходится выдавливать.

— Грудь немного болезненная. Сильно не сжимать. Не наваливаться сверху, тут я сама боюсь, — перечисляет спокойно. — А в остальном — ничего не изменилось. Кроме того, что я стою перед тобой голая, а ты смотришь только на живот и совершенно меня не трогаешь. Это угнетает мою расшатанную психику.

— Мы тут вообще-то делом занимались, — укоряю с неудовольствием, вскинув голову. Трясу доказательством и поднимаюсь. — Займись, — сую ей в руку ленту, которую надлежит скрутить самым аккуратным образом, и коробочку для нее.

Мне не нужно абстрагироваться от живота, чтобы захотеть ее. Скорее, нужно прикладывать усилие, чтобы не хотеть беспрестанно. Когда говорим о ребенке, эрекция сопровождается легким отвращением к себе.

Веду пальцами по ее ключице, к шее. Сжимаю, большой палец несильно вдавливаю в яремную впадину. Глаза Веры расширяются на шумном выдохе.

— Прострелило? — посмеиваюсь высокомерно.

— Капец, — бормочет, очень быстро закручивая ленту.

Скрежещет крышечкой, руки дрожат, закрывает с трудом. Облизывает губы и получает свой поцелуй. Короткий, дразнящий.

— Тебя сразу поиметь или помучить немного? — уточняю с ухмылкой.

— Сразу! Конечно, блин, сразу! Боже, Влад! — обнимает за шею, тянет к себе и набрасывается с поцелуем.

Жадно целуемся, взахлеб. Когда прерываемся и открываем глаза, понимаю, что меня ведет от желания. Бухой. Я от нее пьяный и зависимый.

По привычке хочу поднять на руки за бедра, но в голове мимоходом вспыхивает предупреждающий сигнал, и я веду ее к кровати. Забираю коробочку из руки, кладу на тумбочку. Сажаю ее, продолжая целовать. Принуждаю лечь. Отрываюсь, чтобы посмотреть в ее полные желания глаза. Медленно вхожу, проскальзывая по обильно выделившейся смазке.

— М-м-м… — она так сладко стонет, что хочется кончить в ту же секунду.

Сжимает мои плечи, подтягивается на руках, чтобы быть ближе. Такая сильная моя малышка! Жизнь у моря пошла ей на пользу.

Целует, прикусывая мою губу. Отдача от одного простейшего движения просто колоссальная. В то мгновение решаю — не расскажу о том, что ее родителей убили. Не положу на ее сердце груз мучительного выбора. Не позволю ненависти прожечь ее душу. Не устрою в ее внутреннем мире кровопролитную войну справедливости и сострадания. Пусть его проедает совесть и вина, тюрьма для него — он сам. Пусть один ребенок обретет дом и любящего отца.

Это больше не наша битва. В своей мы одержали безоговорочную победу.

— Я люблю тебя, — шепчу ей в губы и чувствую, как ее тело пронизывает током удовольствия. Как в мое проникает ее громкий грудной стон.

Восхитительно. И будет только лучше.