Глава 12

— Ничего себе, сюрприз! — присвистывает Димка и двигается в сторону Сибирякова, который уже поднимает Гришку с Василисой на руках вверх, а те визжат от удовольствия. — Кто‑то когда‑то кричал, что ноги его здесь не будет. — Да вот решил, что хочу вспомнить былые времена, — отвечает Лёха и хлопает брата по руке, да так громко, что у меня даже в ушах звенит, хотя я стою у крыльца, а они посреди двора. — А что за видон? — довольно ржёт брат, а я чуть ли не стираю эмаль с зубов от злости и раздражения. — Пришёл свои косяки исправлять, — говорит Лёха и смотрит в мою сторону так, будто я должна пасть на колени и объяснять, что делаю здесь. Да пошли они все! Разворачиваюсь на пятках и быстро вхожу в дом. Даже слышать ничего не хочу, и тем более чувствовать этот взгляд, от которого сердце ускоряется, а по телу пробегают толпами мурашки, напоминая о ночной бессоннице. И потом всё, что мне снилось… Ой, брр‑р‑р‑р! Хватаю планшет и сумку с полотенцем. Кепку на голову, взять велик и смотаться куда подальше от всех. Поеду лучше поработаю где‑нибудь в тишине. Сегодня всё равно никакой работы больше не будет. Когда приезжает семья, у нас с дедом всегда незапланированный выходной появляется. С одной стороны, это даже к лучшему. Мне просто нужно собрать всех своих цыплят, что бегают в голове и пищат раздражающе. Не успеваю выйти во двор, как врезаюсь в коридоре в мощную фигуру. Тело реагирует быстрее, чем мозг. Оно уже знает, кто это такой, а вот мозг сопротивляется. Поднимаю взгляд, сдвигая кепку набок, чтобы не перекрывать себе вид на наглую рожу Лёхи, который не даёт мне не то что сдвинуться — я даже назад не могу отойти, потому что он держит меня за талию, снова вжимая в себя. — У тебя что, в городе проблемы с женским полом, Сибиряков? — спрашиваю язвительно. — Что ты всё время трёшься об меня? — Территорию помечаю, — ровно отвечает Лёха, раздражая меня ещё сильнее. — Помечай где‑то в другом месте, — шиплю я и упираюсь в его грудь руками, но он не отпускает. Треснуть его, что ли? Да только что его возьмёт? Смотрю на него и только сейчас подмечаю, что у него пролегли тени под глазами, красная сетка в белках глаз и слишком напряжённая челюсть, но радует то, что лицо уже почти не опухшее. И если не знать, где его покусали пчёлы вчера, и не догадаешься. Зато теперь Лёха очень напоминает местных мужиков. Быстро вжился в роль. — И куда же ты собралась, Надюха? Снова приключения на свою задницу искать? — спрашивает Лёха низким, рокочущим голосом, запуская по телу непрошеную волну мурашек. — А ты мне кто? — спрашиваю в ответ то, чего точно не планировала, но каков эффект. — Просвети, и я, так и быть, скажу тебе, куда собралась. Хотя… — задираю голову повыше, склоняю её набок, чтобы повнимательнее рассмотреть его нахальную рожу. — Может, у меня свидание назначено. На потрахушки собралась. Показать, в каких трусиках буду? Хватка Лёхи становится сильнее, заставляя меня громко выдохнуть воздух. Мне должно быть больно и неприятно, но вместо этого я чувствую, как кровь приливает к щекам. Запах Лёхи проникает не только в мои лёгкие, но и под кожу пробирается. Нужно прогнать это наваждение, но этого идиота не обойдёшь. Закрыл своими плечами весь проход. — К тебе племянники приехали, родители с братом, а тебе так приспичило, что невтерпёж? — его голос низкий, злой, и мне бы радоваться, но что‑то не весело. — Мои племянники и родители тебя волновать не должны, — огрызаюсь я и наконец‑то выкручиваюсь из его захвата. Хотя где‑то на подсознании понимаю, что это он сам отпустил, а не я вдруг стала такой сильной. — А теперь сгинь, чудище, — говорю Лёхе и небрежно машу рукой в его сторону, как будто противную муху прогоняю с глаз долой. — У меня много работы. Лёха делает шаг, но всё равно пройти мимо него и не дотронуться не получится. Стискиваю зубы и пытаюсь быстро проскочить мимо Лёхи. Слишком много сегодня на территории одного двора личностей, которым я так примелькалась. И каждый из них хочет меня чему‑то страшно умному научить. Беру велик и уже у ворот слышу, как меня окликает Димка. — Надька! Ты куда? Разворачиваюсь и смотрю на брата, который стоит рядом со своим коллегой с квартирой, машиной, ну и последующим списком. Этот Андрей смотрит на меня так, будто он уже знает, что ему что‑то перепадёт. Бедолага, ты даже не догадываешься, что тебя ждёт. — Поработать нужно, — холодно отвечаю брату, который, что‑то шепнув Андрею, быстро идёт ко мне. — Надь, ну ты чего? Так же не делается. Я человека пригласил, он в отпуск со мной приехал. Пускай и на неделю, — а от его этих слов демонстративно закатываю глаза от раздражения. — Ты что, не можешь засунуть свою язву куда подальше и просто побыть нормальной младшей сестрой? — Дим, а ты хоть раз старался быть нормальным младшим братом? — спрашиваю у него, понимая, что с этого дня я даже разговаривать с ним не буду. Димка хмурится, по глазам вижу, что злится, но мне насрать с высокой колокольни. — Вот когда вспомнишь, маякни, тогда, так уж и быть, я тоже попробую побыть нормальной сестрой, — растягиваю губы в улыбке, но вижу, как брату она не нравится. — А пока иди развлекай своего коллегу с квартирой, машиной и так далее по списку. Вам точно есть чем заняться. — Теперь я понимаю, что дед имел в виду, когда сказал, что ты стервозиной стала до мозга костей, — тихо и зло говорит брат, а я будто получаю пощёчину от его слов. Дедушка? Мой дедушка, с которым я столько лет живу в одном доме, считает, что я стала стервой? Нормальные открытия сегодня у меня. — Дедушку нужно слушать, братик, — нахожусь с ответом быстрее, чем мозг перестаёт болезненно пульсировать от осознания всего происходящего. — Домой можете не ждать. Вернусь нескоро. Прыгаю на велик и сразу же набираю скорость, чтобы побыстрее скрыться с глаз. Пытаюсь придумать, куда поехать, чтобы и на солнце не зажариться, и чтобы никто не дёрнул меня. И кроме деда Семёна на ум никто не приходит. Да и он всегда спасал меня, когда приезжали родственники. Но сейчас там появился один нюанс: Лёха Сибиряков. Хотя… Он же сейчас у меня дома. И точно будет там долго, учитывая, что приехал его друг. Значит, я спокойно могу попроситься к деду Семёну на передержку, так сказать. Хотя для начала всё же нужно съездить на озеро. Хочу освежиться и провести свой ритуал, который вчера нарушила эта наглая морда. Все поездки у меня занимают около часа, и когда я подъезжаю ко двору деда Семёна со стороны огорода, замечаю его под яблоней на скамейке. У деда Семёна и моего — стол и скамейки под яблоней в саду, скажем так, традиция. Хотя здесь нужно не лукавить и сказать честно, что у каждого есть такой стол и скамейка, кто ещё остался жить в этой деревне. — Надюш, а ты чего с огорода заходишь? — серьёзно спрашивает дед Семён и поднимается мне навстречу. — Можно у тебя побуду? — спрашиваю я и поднимаю сумку с планшетом и вещами. — Что, твои приехали? — спрашивает дед Семён, только уже без волнения в голосе. Киваю на его слова и сажусь рядом. На столе, под белым полотенчиком, стоит банка с молоком и тарелка со свежим мёдом. Не хватает только оладушков. — Хочешь, я тебе оладушек нажарю? — предлагаю я сразу и чувствую, как во рту скопилась слюна. — Давай, — соглашается дед Семён. — Да и Лёха будет рад. — Я тебе предлагаю, а не Лёхе, — отвечаю, и настроение сразу улетает в пропасть. — Ну ты мне пожарь, только много делай, — сразу соображает дед Семён. — Вон Валентина сколько молока принесла мне сегодня. — Тогда давай я сначала оладушками займусь, а потом уже и поработаю, — киваю радостно и поднимаюсь, иду в сторону дома. Но не успеваю отойти даже на десять шагов, как слышу странный вопрос деда Семёна: — Так и не простила Лёху, да, Надюш? Замираю. Не знаю, что сказать ему на это. Я‑то уже давно забыла, что он сделал с моим маленьким сердечком когда‑то. И жила бы себе спокойно и дальше, если бы он не явился. — Мне не за что его прощать, — наконец‑то нахожусь с ответом. — Если бы было не за что, ты бы не бегала от него, — со знанием дела заключает дед Семён. — Мы выросли, дедуль. Нам не нужно бегать друг за другом. Слишком разные, чтобы что‑то иметь общее, — отвечаю и ускоряюсь. Лучше займу руки чем‑то полезным. Так быстрее мысли из головы выветрятся. И правда, пока занимаюсь оладушками и, по совместительству, ещё и убираю у деда Семёна по дому, мысли становятся на места. И логика приходит в действие. И пока занята обычными домашними делами, успеваю ещё и борща приготовить деду Семёну. А когда берусь за свою работу, на улице солнце уже стоит в зените. Выхожу за огород, где у деда Семёна стоит целый стог сена, и, расстелив плед с теневой стороны, занимаюсь тем, что меня лучше всего успокаивает. Создаю. Когда в следующий раз отрываюсь от экрана планшета, понимаю, что уже сумерки и пора бы собираться домой, даже если там целая толпа народу — мою комнату, думаю, не займут. Дед Семён несколько раз подходит ко мне, принося холодного кваску и наблюдая, как я усердно создаю новые картинки, с которых потом буду прорисовывать по техническому заданию заказы для моих клиентов. Но сейчас его нет в зоне видимости. Зато слух улавливает, что Лёха уже вернулся. Меня передёргивает, и непонятно, то ли от страха, то ли от желания снова увидеть его, впитать его образ или прибить. Беру велик, скручиваю плед и пристегиваю к багажнику, еду домой. Работа и правда помогла успокоиться. Хотя здесь нужно понимать: успокоилась я только благодаря тому, что была сегодня почти одна. Но стоит мне только вернуться и снова потискать Василису с Гришкой во дворе, я иду в свою комнату и застываю от степени охренения родственников. На моей кровати лежит тот самый Андрей, с голым торсом, в домашних штанах, босой. С довольным выражением рассматривает мою фотку с племянниками, которая должна стоять на тумбочке, а не в его руках. — Слушай, Андрюш, у тебя что, топографический кретинизм в четырёх стенах? — спрашиваю и понимаю, что всё моё, таким непосильным трудом приобретённое спокойствие улетучивается в мгновение ока. — Мне сказали, что я буду жить здесь, — отвечает он спокойно и кладёт фоторамку на кровать. — Нам здесь места двоим хватит. Да и познакомимся поближе. — Так что, я достаю пижамку и устраиваем вечеринку? — спрашиваю я и делаю шаг ближе, чтобы забрать рамочку с фотографией. Но этот идиот явно не улавливает, что я его перекусить готова. Он хватает меня за руку, которой я взяла рамочку, и дёргает на себя. Я заваливаюсь на него сверху. И, хотя мне больно, но оставить это я так не могу. Рукой, в которой зажата сейчас рамочка, дёргаю в сторону причиндала, который он сегодня мне уже демонстрировал, и с превеликим удовольствием слышу его вой. — Су‑у‑у‑ука‑а‑а‑а! — воет Андрюша и сгибается пополам, отпуская меня в моменте. Неловко соскакиваю с кровати и смотрю на него зло. — Ты что… дура? — задыхаясь, спрашивает он, а я только скалюсь. — Продолжай, Андрюш, а то я давно не пополняла список эпитетов, относящихся ко мне, — подталкиваю его, а сама лезу в шкаф за пижамой со штанами. Хватаю зарядку с тумбочки и трусы на сменку. Урод, зараза! — Да кому ты будешь нужна, идиотка? — рычит этот коллега с машиной, квартирой и отсутствием мозгов. — Себе, — отвечаю я ровно. — Я нужна себе. А вот всё остальное — это так, белый шум. Понятия не имею, где я сегодня буду спать, но точно не в этом доме. На крыльце встречаю дедушку. Он смотрит на меня серьёзно, изучающе. — Надюш, ну что за концерты? — спрашивает он серьёзно. — Весь день провела не с семьёй, а у Семёна. — Я работала, дедушка, — отвечаю ему, а в памяти снова всплывают слова брата. — Но раз я тебе так надоела, то сегодня заночую не дома. И спасибо, что поселили этого городского в мою комнату. Вот я ещё с непонятно кем в одной кровати не спала! — Чего? — дедушка даже отшатывается от меня. — Надь, да быть не может. Димка же… — Ну вот к Димке и сходи спроси, как он хочет, чтобы его сестра легла под коллегу, — язвлю я. И тут замечаю брата, который выходит из‑за угла дома, держа в руках шампур с мясом. Но по глазам понимаю, что последнюю фразу он услышал и становится злым. — Димка, ну‑ка подойди сюда, — зовёт его дедушка, а я даже слушать не хочу, что сейчас будет. — Дед, ну что не так? Я же нашёл ей отличную партию, — начинает говорить Димка, а я ухожу. — Надежда, стоять! — слышу голос отца. — Ты что творишь? Разве так мы тебя воспитывали? — Открою тебе секрет, папа, — разворачиваюсь к отцу и смотрю на него серьёзно. — Ваше воспитание всю жизнь заключалось в том, что я не такая, как Дима. И ты знаешь, поздно уже что‑то менять. — Мы же тебе добра желаем, а ты как была противным подростком, так и не повзрослела! — злится отец. — Сынок, а ты ничего не перепутал? — дедушка встревает в разговор. А мне так обидно и больно, что я просто не хочу здесь оставаться. Вспоминаю о сарае деда Семёна возле пасеки. Там и сено есть. Мягко будет спать. И крыша над головой. — Утром вернусь, — отвечаю дедушке тихо, чтобы услышал только он. — Буду у пчёлки. И мне в этот момент действительно становится жаль его. Но и остаться не могу. Дед знает, что означает эта фраза. Он меня часто там находил, когда я была мелкой и что‑то жёстко накосячу. Уезжаю со двора и правда чувствую себя провинившимся подростком. Но меня так давно никто не выводил из себя, что мне плакать хочется. До пасеки доезжаю за пятнадцать минут. Подъезжаю к сарайке, достаю ключ из‑под кирпича и, отперев замок, вхожу внутрь. Здесь раньше был сеновал, но сейчас только сено, которое убирают с пасеки, чтобы между ульями было чисто. Сена достаточно, чтобы забраться повыше и насладиться невероятным запахом трав и ночи. Вот только что‑то не отпускает. Стелю покрывало, переодеваюсь в пижаму, чтобы комары не так надоедали, и ложусь на спину, прислушиваясь к ночным звукам. Это покруче любой колыбельной. Нужно просто успокоиться и выбросить всю гадость из головы. Но мозг начинает анализировать и сравнивать этого Андрюшу и Лёху. Если второй держал меня в объятиях и сердце грохотало где‑то в пятках от горячих ладоней, то когда ко мне дотронулся Андрей… Желание помыться стало непреодолимым. Неожиданно понимаю, что в уголках собираются слёзы, и всхлипываю. Слишком громко, но здесь можно. Никто не услышит и не настучит. — Надь, ну пожалуйста, только не плачь, — слышу голос, которого здесь быть не должно. Резко сажусь и протираю глаза, чтобы рассмотреть то, чего не может быть. Лёха стоит на земле. И как он вообще вошёл, что я его не слышала? Вот только он скидывает с себя футболку, снимает кроссовки и в серых спортивках лезет ко мне на плед. — Ты что, обалдел? Вон пошёл?! Это моё место! — кричу я, но голос дрожит, слёзы всё так же стоят в горле. — Я знаю, что это твоё место, — спокойно отвечает он и садится на колени, упирая руки в бёдра. — Всегда знал, что ты здесь ныкаешься, когда накосячишь. И воду оставлял в вёдрах, чтобы ты могла умыться после того, как вдоволь наплачешься. — Ты совсем больной? — шепчу я совсем тихо, потому что голос сел окончательно, а ком в горле никуда не исчезает и обещает удушить, если скажу что‑то громче. — Слушай, давай просто полежим и поговорим, — предлагает Лёха, но ответа не ждёт. — Нет! — пищу я, но не успеваю даже сползти, как сильные руки перехватывают меня поперёк тела и тащат назад на плед. Лёха падает на спину, а я — сверху. И мне бы оттолкнуть его или врезать, на худой конец, но я не могу оторвать взгляд от его глаз, в которых отражается луна, что пробивается сквозь щели в сарае и крыше. — Я обещаю, что не буду приставать, — говорит Лёха и, закинув одну руку за голову, второй прижимает меня к себе так, что я могу уложить голову ему на грудь. — Если ты сама не попросишь. — Не видать тебе такого счастья, Сибиряков, — отвечаю я и подчиняюсь. Сама ложусь ему на грудь и медленно кладу руку на его живот. Руки дрожат, и я прекрасно понимаю, что он это чувствует, но ничего не говорит. Да и я молчу. Слёзы сами собой закончились, а сердце… Предательское оно — вот что я хочу сказать. Но обо всём я подумаю завтра. А пока ночь прячет меня, можно просто осуществить ту мечту, которая почти умерла внутри.