Глава 13

*** — Привет, пропажа, — бодрый голос Марата звучит с той стороны мобильного, а я кривлюсь от головной боли. Нужно было спать ночью, а не бороться с диким стояком. — Меня нет с тобой всего двое суток, — отвечаю другу. — Ты уже успел что‑то сделать, что мне нужно прервать свой отпуск? — Я нет, — довольно хмыкает Марат. — А вот ты, судя по голосу, что‑то уже начудил. Не поделишься? А то я такой скоростью не обладаю. Хмыкаю в ответ и поднимаюсь с кровати. Прислушиваюсь: в доме дед или нет? Но тишина такая, что не сразу соображаю, о чём подумать. — Ничего не случилось такого, что может вызвать интерес, — отвечаю Марату и переключаю мобильный на громкую связь. Нужно размяться и всё же сообразить, что делать дальше. Но стоит прикрыть глаза, как перед ними встаёт образ Надюхи в мокрых трусиках и с острыми вершинками грудей. И вместо зарядки у меня начинается зарядка члена, который поднимает палатку в домашних штанах. — Слушай, я же прилечу к тебе, — голос Марата становится нетерпеливым. И я даже представляю, как он ёрзает сейчас на стуле. Можно поставить мне кол за конспирацию и отправить на три наряда вне очереди. — Не стоит пугать местных жителей твоей красивой рожей, — уже ржу я. — Местные бабульки не привыкли к такому виду. — Слушай, ну мне интересно же! — возмущается друг. — Брат, пожалей мою седую голову. — Да ты чёрный, как смоль! — хохочу я. — Без разницы, — огрызается Марат. — Я же по голосу слышу, что у тебя уже там что‑то происходит. И это ни хрена не связано с ремонтом у деда. Вот тут с другом поспорить не могу. Мы с Маратом давно научились понимать друг друга по интонации. И если он — любитель вывалить всю информацию разом, а потом ещё и дурь выместить на ринге, то у меня срабатывает другой принцип: я начинаю копаться в себе. — До ремонта у деда я ещё не дошёл, — хмыкаю я. — А вот забор у одной занозы починить нужно. — Мать твою! Там есть ещё красотки? — бодро спрашивает Марат. — Тебя не приглашаю, — сразу же осаждаю я друга. — Злой ты, — фыркает Марат. — Но я рад, брат! Сил тебе и умения пользоваться твоей дубинкой. Наслаждайся, пока не укатил в город. — Ладно, давай, — отвечаю я Марату и отключаюсь. Но почему‑то его последние слова подступают приступом изжоги. «Пока я не укатил» — паршиво звучит. Сажусь на кровать и нервно растираю волосы ладонями, смотрю перед собой в пустоту. И ничего не приходит в голову. Никакого логического решения того, что я чувствую. А запах и вкус Нади до сих пор играют на языке. А её дерзость, огонь, что обжигает, запускают табуны мурашек, которые устремляются именно туда, где уже всё звенит от напряжения. Я помню, когда видел её в последний раз. Злой был до одури. Она — ещё мелкая, угловатая девчонка, которая носилась хвостом за нами с Лёхой и портила жизнь. А сейчас… Да я даже слов не могу подобрать, какая она сейчас. И самое странное в этой всей ситуации: какого хрена она делает в деревне? С её‑то внешностью она бы уже давно вышла замуж и имела бы всё, на что укажет пальчиком. Но она курицу‑наседку гоняет по малине да в озере голышом купается, как русалка. — Нужно просто починить этот долбаный забор и всё! — рычу сам себе и поднимаюсь с кровати. Выхожу на кухню и натыкаюсь на изучающий взгляд деда. Он смотрит с лёгкой улыбкой и попивает чай из большой железной кружки. — Дед, слушай, что тебе нужно починить? — спрашиваю я у него и сажусь напротив. Есть не охота, а вот кофе выпил бы, да только это не успокоит мою дурь. — Тебя, внучок, — спокойно отвечает дед, а я теряюсь на мгновение от его ответа. — Не понял. — Тебя починить бы, — снова повторяет дед. — Всё, что у меня есть, мне век дожить хватит, а вот тебе нужно своё строить. Ну или чинить, как ты выразился. — Я сейчас твоей философии не улавливаю, — хмурюсь я, и мне точно не нравится, куда заходит наш разговор. — Ты вчера на озере был? — спрашивает дед, но ответа не ждёт. — А вернулся злой. Значит, снова боков нарезал. — Дед, послушай… — Да не перебивай ты старика, — останавливает меня дед, смотря с укором. — Ты Надюшку уже однажды обидел. Я был тогда там, слышал каждое твоё слово, и достать ремень хотелось, как никогда. А у меня от этих слов сердце удар пропустило. Я столько лет старательно гнал тот вечер из памяти. Я был уверен, что сделал всё правильно, по‑другому и быть не могло. А сейчас… — И ты что, ни разу за всё время, что у Димки Смородина бывал, не спрашивал за Надю? — вопрос звучит ещё противнее. — Не спрашивал, — отвечаю я честно. Не видел, на глаза не попадалась, и спрашивать незачем было. А то, что с самого детства приглядывал за ней, да ещё и получше Димона, считал своим долгом. Димон только лился на мелкую, а я терпеть не мог, когда она плакала. Когда Надюха сбегала на сеновал, что и сейчас стоит у пасеки, только теперь наполовину занят всем, что нужно деду для пчёлок, шёл следом и тихо сидел за стеной, слушая, как она всхлипывает, кусая кулачок. А потом наступал вечер, и Надюха снова превращалась в ту самую занозу, которая доводила всех до нервного тика. — А она только школу в городе закончила и первый курс отучилась. А потом Пашка заболел, и она перевелась на заочку и вернулась. Поссорилась с родителями и осталась здесь, — рассказывает дед так спокойно и с какой‑то гордостью. — И уберёт придёт, и накормит нас с Пашкой, и порадуется вместе с нами. Никого не подпускает к себе, и всё равно сплетни не заканчиваются вокруг неё. — Ты зачем мне всё это говоришь сейчас? — не выдерживаю я этой головомойки. — Чего ты хочешь от меня? — Хочу, чтобы мой внук не сбегал в деревню от гнили городской, а был счастливым. Нам же, мужикам, тоже счастья хочется, как ни крути, — так спокойно и уверенно отвечает дед, что я даже не могу сообразить, что ему ответить. — Мы же хуже нашей Надюшки бываем. Но мы смотрим на внученьку нашу и понимаем, что больше счастья для нас не будет, когда мы на руки наших малышей возьмём. А тут ты явился, и она сама не своя. — Дед, ты сейчас лезешь туда, куда не стоит лезть, — пытаюсь остановить деда. — А кто тебя ещё мордой ткнёт в то самое дурно пахнущее? — хмыкает дед и поднимается из‑за стола. — Но забор почини. И поди глянь в сад, там есть ранний куст крыжовника. Надюшка любит его. Дед выходит с кухни, а я сижу, как будто ремня отгрёб. А потом собрался и пошёл к Смородиным и услышал, как Надюха отбривает дружка Димона. И нужно же было додуматься, сука, привезти этого мудилу к Надьке. Она сбежала из дома злая, распаренная, заведённая, но и держать её там, где все бесят, я не стал. Тем более когда услышал слова, которые сказал Надюхе Димон, страшно захотелось вспомнить, как мы с ним в силе мерялись, когда были пацанами. Но я пригласил их помочь чинить забор. И по чистой случайности отбил по пальцу каждому. Городские же мы, ну что сделаешь. Забор встал, как нужно, а я решил, что нет желания задерживаться у Смородиных. Зная характер Надюхи, не вернётся она до ночи. Подошёл к деду Паше, отчитался, попрощался со всеми и ушёл. Димка хотел остановить, но я соврал, что нужно деду помочь. Обещал вечером зайти. И я правда собирался, пока не увидел, как мимо двора промчалась Надя на велосипеде в сторону пасеки. Мне бы остаться дома и не идти никуда, но ноги сами пошли туда, где я точно найду её. Сердце громыхало так, что готово было оглушить в любой момент. Подошёл к сеновалу и замер. Я знаю, где есть две доски, которые отодвигаются и могут пропустить меня внутрь тихо, но я слушал. Стоял и слушал, как Надя что‑то шепчет, тихо матерясь, увидел, как полетели её вещи, и понял, что не уйду, даже если гнать будет. Она забралась наверх, а я вошёл, пока она укладывалась, и снова замер. Но когда услышал первые всхлипы, не выдержал. Смотрел в её огромные глаза, в которых плескался страх, неверие и ещё что‑то, и не могу насмотреться. Ночь лунная, и этого света, что попадал внутрь сквозь щели, хватило, чтобы рассмотреть её получше. Я мог бы и не снимать с себя футболку, но, как больной желает охладиться, так и я хотел, чтобы её ручки прошлись по моему телу. Чтобы кожа к коже. Чтобы только так! И вот сейчас Надя спит, уткнувшись мне под бок носом, и скрутилась в клубочек, лёжа на моей руке, а я лежу на боку и не могу отвести от неё взгляд. Мне бы поспать. Вторую ночь без сна — паршиво, но не выходит. Я чувствовал, как она дрожала, когда поддавалась, чувствовал, как её ладошки потели, и не шевелился. Давал ей самой потрогать меня. Хотел взять то, что всё никак не поймать, но даже не сдвинулся. И вроде мы оба выросли, каждый со своим багажом. А кто‑то из нас так вообще испытал на собственной шкуре всё, что когда‑то сделал маленькой девочке. Вот правду говорят, что ответка прилетает всегда, и не обязательно сразу. Но то, что она будет в несколько раз сильнее, эта самая ответка — даже представить не мог. За дощатой стеной начал алеть рассвет, а я так и не смог уснуть. Соломинки сена запутались в волосах Нади, и я начал доставать их аккуратно. В какой‑то момент Надя зашевелилась и открыла сонные глаза. И она улыбнулась. Сука, как можно получить хук, даже не выходя на ринг? Да вот так! Надя посмотрела на меня ещё сонным взглядом, растянула губы в невероятной улыбке и подняла руку, дотрагиваясь до щеки ладонью. Я же почувствовал себя дворовым котом, который впервые в жизни получил искреннее тепло от рук человека. Прижался к ладони Нади в ответ и потёрся изрядно отросшей щетиной. Мы молчим, но я чувствую, как что‑то слишком быстро меняется. Она просто ещё не успела проснуться. И сердце согревает то, что вот такая она настоящая, не стервозина, которую хочется перекинуть через колено и отхлестать по заднице. Надя отдёргивает руку и отшатывается, но мы очень хорошо лежали ночью, так что сено улежалось именно под нами, и все попытки Нади сбежать закончились тем, что она оказалась подо мной. Захватил её руки, которые упёрлись в грудь, и навис над ней. Её глазища снова стали огромными, да настолько, что в них утонуть можно. И я тону! — Сибиряков, — хрипло шепчет Надя и пытается выше подползти, но я не пускаю. Я прекрасно понимаю, что она чувствует мой утренний стояк. Хотя здесь нужно сказать, что стояк уже суточный. А всего‑то и недели не прошло, как я здесь, а мозг перестал работать. — Надюш, не двигайся так интенсивно, — хрипло произношу я и склоняюсь к её губам. — Иначе будет конфуз, и придётся трусы менять. Мне, — последнее добавляю и улыбаюсь. Хочу, чтобы она сама поддалась и попросила поцеловать. Хочу, чтобы сама дала добро. Но вместо этого Надюха краснеет так, что я не могу понять, что вообще происходит. — Лёха, слезь с меня, — шепчет она и упирается руками в грудь. И дрожит. Надя дрожит подо мной, будто девочка. Так, что за… — Надь, ты что, девочка до сих пор? — спрашиваю то, что приходит на ум, но совсем не ожидаю, что она покраснеет ещё сильнее и начнёт выкручиваться ужом. — Не твоё дело, понял? — и голос сразу прорезался, и силы взялись откуда‑то. — Тихо, — останавливаю я эту фурию и прижимаю её всем телом. — Тихо, Надь. Ты чего? Я же просто спросил. — Не твоё дело, — шипит Надя и смотрит на меня теперь испуганно. — Охренеть, — выдыхаю я и не могу ничего придумать лучше, чем накрыть её губы своими. Да ну нахрен! Этого не бывает! Не в нашем прогнившем мире товарных отношений. Но нет! Вот она передо мной. Настоящая, красивая, даже сонная и… моя!