Глава 4

— Не перечить, так не перечить. Пошла в дом, обработала сбитые коленки и двинулась к деду Семёну. Я любила к нему и в детстве ходить, втихаря от брата и Лёхи. Эх, время было интересное и живое на приключения. Может, и правда мне замуж пора? А то смотрю на всех знакомых и понимаю, что они уже давно серьёзные и выбирают, какой рюкзак ребёнку в школу купить, а я всё не соберусь даже трусы с носками мужу подарить на двадцать третье февраля. Быстро проверяю почту — не пришёл ли мне ответ по последнему проекту. Но пока тишина. Хотя чему удивляться? Лето. Даже в душных городских скворечниках хотят к морюшку или куда‑нибудь подальше от пыльных трасс. Надеваю новый сарафан, в этот раз в голубой цветочек, и, накинув кепку на голову вместо платка, иду к деду Семёну. Он же там, вроде, собирался первую качку мёда делать. Как раз хорошая погода для этого. Может, помощь нужна? Хотя к нему же внук приехал. И вот здесь я даже злюсь. Не потому, что ревную, а потому, что по‑человечески жалко стариков, которые здесь остались никому не нужные! Они доживают свой век в этой деревне, которая когда‑то просто гремела жизнью. Каждый из них строил свой дом на века, чтобы и детям, и внукам осталось, а в итоге… Никому это не нужно. Все хотят красивой, пустой картинки. Совсем забывая о том, что картинку можно сделать везде, а вот душу потерять — очень легко. Особенно там, где всё из камня. Мне всегда у виска пальцем крутили, как только начинали общаться. Как любит говорить моя мама: — Лучше бы ты, Надежда, рот не открывала при людях. Пока молчишь, ты просто невероятной красоты девушка. Стоит заговорить — и всё идёт прахом. Я только глаза закатывала на её такие слова. Да и сейчас закачу. Не вижу я ничего странного в том, чтобы любить деревню больше города. Любить леса и реки, любить природу. Сворачиваю на соседнюю улицу и отхожу на обочину подальше. Есть у нас здесь один ходок — Ромка Молотило, ну или Молотов по батюшке. Мчит он на своей новенькой «Ладе», которую из города пригнал, в сторону центра, явно. Пыль столбом. — Надюха! — кричит он из окна, притормаживая напротив. — Куда идёшь, такая красивая? — Ром, ехал бы ты, куда нужно, — смеюсь я и беру косу в руки. — А то снова баба Люба расскажет по всей деревне, что ты меня тут у забора зажимал! — И последнее уже кричу, потому что как раз торчащую задницу бабы Любы вижу через её высокий штакетник. — Да как ты смеешь, коза белобрысая? — закричала баба Люба так звонко, что меня чуть не оглушило. — Я в жизни не соврала! Всё, что вижу, то и говорю. — Точно? — мы с Ромкой спрашиваем у неё в один голос. — И даже, как твою внучку каждый раз привозит к тебе на новой машине? — а вот это уже спрашиваю я. — А ты выдра? — кричит баба Люба и замахивается тяпкой. — Да моя внученька — модель! — Даже не сомневаюсь, — отвечаю и, хохоча, машу Ромке и уже бегу в сторону дома деда Семёна. Ромка — парень неплохой. Но если бы не злые языки некоторых бабок, может быть, и дружили бы мы до сих пор. Но после того, как его Валюха прискакала ко мне на разборки, будто я хочу мужа из семьи увести, я перестала с ним общаться. Ах да, вот и тот минус жизни в деревне. Я здесь считаюсь залежавшимся товаром. И для меня уготована судьба старой ведьмы, ну или той, которая разведёт кучу котов и будет ссориться с соседями, потому что они будут таскать их цыплят. Подхожу ко двору деда Семёна и по привычке сразу же иду в дом. Никогда не было никаких конфузов. Тем более если дед Семён звал, значит, помощь нужна. А тут… Толкаю дверь и громко говорю: — Дед Семён, я пришла. Ты чего хотел? — спрашиваю, но вот дальнейшие слова застревают в горле на выдохе. Посреди комнаты стоит ОН. Вот прям так, с большой буквы. Стоит боком и пытается намотать коротенькое полотенце, которое явно ему мало, на задницу. Мать мою за кочерыжку! Да это же не задница, а кусок камня! И мне бы, как приличной девушке, отвернуться, но я и приличие сегодня явно пошли по разным дорогам. И это самое приличие меня пока не догнало. — Надька, ты можешь отвернуться? — слышу рычащие нотки в голосе Лёхи, но отвечаю совершенно не то, что планировала. — А тебе что, жалко? Я же просто смотрю. Не трогаю же!