Глава 5

Лёха зависает от моих слов. Можно было бы его на камеру щёлкнуть и потом ржать вечерами, но это в том случае, если бы мой мозг не затопили слюни! Так что трясём головой, как старый пёс Шарик, и продолжаем представление. Нужно же рассмотреть побольше! — А тебе что, жалко? — повторяю я и сама не верю, что это сказала вслух. Хотя почему это? Верю. Ещё как! Лёха резко оборачивается, полотенце чуть ли не падает, но он успевает его подхватить и прикрыть стратегически важное место. Но я вижу… Мамочки, я вижу конец! Нужно для приличия посмотреть Лёхе в глаза, и у меня с горем пополам получается. Глаза у него круглые, как два пятака, а лицо такое, будто я не просто на него пялюсь, а уже план захвата составила. — Надька, ты совсем здесь одичала? — хрипло выдаёт он, а я замечаю, как дёргается кадык на шее и напрягаются мышцы! Боже, я хочу их потрогать! — Выйди, дай одеться нормально! Чего? Мне выйти?! Я только начала всё подробно запоминать! — Да чего я там не видела? — вместо возмущения пожимаю плечами, но всё‑таки отворачиваюсь к окну, чтобы не смущать… Ну или чтобы он не заметил, как я всё равно пялюсь на него. Нужно будет сказать деду Семёну, что стёкла на окнах у него такие отражательные. И так детально передают всё. Батюшки! Как я не охнула от увиденного, не представляю, но закашлялась и сразу же поймала хмурый Лёхин взгляд в отражении. — Надюха, ты пялишься? — спрашивает Лёха, а голос его становится ещё ниже и опаснее. Так, мурашки, брысь пошли, а рот открывайся и спасай нашу задницу. — А помнишь, как вы в детстве с пацанами в речке голышом плескались? — спрашиваю я первое, что пришло на ум, и замечаю, как Лёха резко выравнивается, опять теряя полотенце. — Вы же вечно меня бесили с братом. Так что я честно подсматривала, а потом с девками в школе делилась впечатлениями. — Ты обалдела? И я узнаю об этом сейчас? — рычит Лёха, натягивая джинсы. — А что, я должна была вам с Димкой всё рассказать первым делом? — не могу сдержаться и прыскаю от смеха. — Мы были детьми, Надька! — возмущается Лёха и тянется за футболкой. — А мне сейчас не двенадцать. И тут я ловлю себя на мысли, что ещё раз бы посмотрела, как он машет полотенцем, надевает и снимает с себя всё. — Вижу, — не могу удержаться от комментария, и тут же получаю в затылок скомканное полотенце. — Ну всё, Смородина, ты допрыгалась! — слышу за спиной, и в следующий миг меня хватают за талию и дёргают назад. Я взвизгиваю, пытаюсь вырваться, но Лёха только хохочет: — А ну‑ка колись, что ещё делала, мелочь? — Отпусти, медведь! — брыкаюсь, но без особого энтузиазма. — Дед Семён где? Или ты его тоже своей задницей и мышцами напугал? — Так это ты испугалась и поэтому мне всё выдала? — не унимается Лёха. Нужно придать себе грозный вид, ну или что‑то ещё сделать, но я вдруг, непонятно по какой причине, начинаю краснеть и смотрю в его глаза. — Он на пасеке, мёд качает, — неожиданно отпускает меня Лёха и отступает на шаг. Теперь он полностью одет — в старые джинсы и растянутую футболку с каким‑то непонятным логотипом. — И если ты не прекратишь пялиться на меня, как на восьмое чудо света, я начну думать, что ты за мной следишь. — Слежу я только за тем, чтобы ты не сломал что‑нибудь в доме деда Семёна, — парирую я и радуюсь тому, что речь моя не пропала. — Ты же известный разрушитель. Так что теперь моя прямая обязанность — не дать тебе разрушить окончательно нашу деревню. — Это кто ещё разрушитель из нас, — хмыкает Лёха. — Мне бы припомнить, как чья‑то мелкая задница угнала табун лошадей. — Ничего я не угоняла, — фыркаю я, а у самой тепло внутри разливается от воспоминаний. — Ладно, стриптизёр, можешь и дальше сидеть здесь, а я пошла. Деду Семёну помощь нужна. Мёд сам себя не выкачает. — Твоя помощь? А ты ничего не перепутала? — поднимает бровь Лёха. — Ты слишком долго прожил в городе, Сибиряков, — улыбаюсь я. — Он тебя испортил. А ещё ты забыл наши правила: кто первый схватил лопату — тот и прав. Так что я сейчас могу тебе продемонстрировать, как могу помогать. — Нихрена не понял, но мне стало интересно, — хохотнул Лёха и сделал шаг ближе. — Пошли, покажешь, как ты в таком платьице будешь помогать деду с пасекой. — Я‑то в платьице, Лёх, — хмыкаю и быстро иду на выход. Мне нужен воздух, чтобы перестать представлять его голым. — А вот ты свои бубенцы слишком обтянул. О том, что он слишком пахнет гелем для душа, я промолчала. И не потому, что забыла, а потому что желание пакостить этому медведю городскому у меня в крови и не исчезло даже с годами. Мы выходим из дома и сразу же направляемся в конец улицы, где у деда Семёна стоит пасека. Там же у него и вагончик небольшой есть, да цветов луговых вокруг полно. Не место, а благодать для пчёлок. Но первое, что происходит, Лёха спотыкается о корягу и чуть не падает лицом в траву. — Аккуратнее, городской, — хихикаю я. — А то дед Семён решит, что ты не помогать приехал, а отдыхать. — Да я тебя… — начинает Лёха, но тут мы видим деда Семёна: он стоит возле ульев в специальном костюме пчеловода и машет нам рукой. — О, явились голубки! — басит дед. — Ну, кто готов к работе? А то мёд сам себя не откачает! — Я готова! — поднимаю руку я, игнорируя первые слова деда Семёна. — И я… — начинает говорить Лёха, но тут происходит то, чего даже я не ожидала. Пчёлы из первого улья взмывают вверх и, покружившись, устремляются в нашу сторону. — Не шевелитесь и не машите руками, — шиплю на Лёху, а сама понимаю, что пчёлы слишком быстро учуяли запах Лёхиного геля для душа. — Я‑то не машу, — отвечает он. — Ой, мамочки! — пищу я, потому что первой достаётся мне. — Беги, Надюха! — Дети, да вы чего? — не понимает дед Семён, но я уже особо не слушаю его. Да чтобы меня, Надю Смородину, пчёлы начали жалить просто так? Это что такое вообще? Жаль, ответ мне дошёл слишком поздно, когда мимо меня пробежал Лёха к колонке с водой, к который прикручен шланг.