Глава 7

*** — Дед Паш, я тут пока искал тебя, случайно забор сломал, — говорю я деду Надюхи, а сам, как ищейка, улавливаю каждое её движение. В груди что‑то ёкает: вот она, мелькнула за углом, сарафан развевается на ветру и ичезла. Дед Паша только хмыкает на мои слова да бороду потирает ладонью. — Точно случайно? — спрашивает, а я только головой качаю, улавливаю стёб в голосе старика. — Или Надюху увидал? — Да попробуй её не заметить, — теперь уже смеюсь я, но быстро получаю ответку от самой матушки природы: губа и щека пекут. Кожа пульсирует от боли. Терпимо, но довольно неприятно. И это же нужно было так затупить, позабыв, что нельзя к пчёлам идти с чужими запахами, кроме обычного запаха тела. В голове мелькает: «Ну и дурак, Лёха! Теперь ещё и распухнешь, как индюк, перед Надькой». — Ну раз забор сломал, тогда тебе и чинить, — дед Паша похлопывает меня по плечу и идёт к калитке. — А я пошёл Семёну помочь, раз вас уже пчёлки сегодня пометили. — А где же мне Надюху искать? Кто‑то же должен будет помочь, — спрашиваю я, хотя и сам прекрасно видел, как она ушла в дом, топоча ножками, а сарафанчик так и норовил подскочить повыше. В животе всё сжимается от одной мысли, что сейчас увижу её снова — близко, совсем рядом. Но мне нужно получить разрешение от деда Паши. Я же мальчик взрослый и прекрасно понимаю, что злые девочки могут делать в доме. Ну, по крайней мере, надеюсь, что знаю. Хотя с Надюхой не угадаешь — она всегда на шаг впереди, всегда с подвохом. — Да, в доме она, — отвечает дед Паша и машет в сторону дома. — Зайди и позови. Поможет, никуда не денется. Нужно же ей на ком‑то оттачивать своё мастерство. Мне не сразу доходит, что имеет в виду дед Паша. Соображаю только когда, как пёс, дрожащей лапой берусь за ручку двери. Внутри всё замирает: что он знает? Что он видел? — Не понял. Какое мастерство? — оборачиваюсь и спрашиваю, вот только деда Паши уже нет и близко. Ладно, уточню позже, а пока… Дергаю дверь на себя и замираю. Женские тела я видел и много, да и разные. Верность хранить не кому было. Точнее, пока была, старалась быть приличной, а по итогу меня же и захотели кинуть. Но сейчас… Я смотрю, как Надюха стаскивает с себя сарафан, поднимая руки высоко. Её соски торчат, а грудь поднята высоко и будто просит, чтобы подошли и взяли её. В горле пересыхает, пульс учащается, будто сердце вот‑вот выскочит из груди. Взгляд сразу оценивает каждый изгиб: попочку, которая оттопырена назад, плоский подрагивающий животик, ровные ножки, которые будут просто идеально смотреться на моих плечах. «Сука, Лёха, очнись! Это же Надька! Мелкая заноза и младшая сестра твоего друга детства, которая доставала нас и постоянно влезала в такие ситуации, в которые не любой пацан позволит себе встрять», — ору я сам на себя мысленно. Но что‑то доводы моего здравого смысла улетают вслед за пчёлами деда. Особенно когда Надя разворачивается и замечает меня. Огромные глазища, с которых плещется паника, шок и… азарт. Вот же зараза такая. И здесь вызов бросает. В животе всё скручивается от смеси желания и злости. Ну и кто я такой, чтобы отказывать девушке? Делаю шаг в дом, захлопываю дверь за собой и довольно произношу: — Это я вовремя зашёл. — Сибиряков! — визжит Надюха и быстро заскакивает в комнату. Пытается закрыть дверь, вот только проблема в том, что она у неё подпёрта деревянным стулом. Надя дёргает дверь, почему‑то совершенно не замечая этот самый стул. Он отскакивает и бьёт её по ноге, как раз по сахарной кости. — Ой, мамочки! — воет Надюха и начинает скакать по комнате на одной ноге. А я иду к ней, не видя преград. Нужно мозг включить, но что‑то с ним явно не так. Сбой повсеместно. Надюха спотыкается и чуть ли не падает на спину. Подхватываю её за талию и дёргаю на себя. Она даже дышать перестаёт. Её соски пиками упираются мне в грудь, пропуская через меня такие электрические импульсы, что в джинсах становится слишком тесно. В таком состоянии забор чинить нельзя. Не ровен час, с молотком перепутаю. В голове туман, одна мысль: «Только бы не сорваться, только бы не напугать её…» А Надюха смотрит на меня, не моргает. Пахнет мёдом, солнцем и сексом. Мать твою, ну вот как такое может быть? И сразу же следом приходит другой вопрос: если я её сейчас разложу на кровати, что она сделает со мной? Успею я кончить до того, как она меня прикопает за домом, как раз под забором? — Лёха, а тебя пчёлы и между ног покусали? — спрашивает севшим голосом Надя. Кладёт руки мне на грудь, а я чувствую, как её пальчики подрагивают. От этого прикосновения по спине бегут мурашки, и всё внутри сжимается от желания. — А тебя, смотрю, так никто за твой дерзкий язычок и не наказал, — отвечаю ей и опускаю руку пониже, на одну из упругих булочек, и ощутимо сжимаю, наслаждаясь сдавленным стоном Нади. — А ты что, решил закрыть пробелы в моём воспитании? — пытается говорить дерзко, но не выходит. Подводит голосок мою Надюшу. Господи, какая же она... Я потом разберусь в своих мыслях, а пока хватаю её под попу одной рукой, заставляя обвить себя не только ногами, но и руками. И её шикарные сисечки оказываются ровно напротив моего рта. — Сибиряков! — Надя уже кричит, а я, как заворожённый, поддаюсь вперёд и провожу языком по острому сосочку. — Мамочки! — пищит она и выгибается в спине, сама же поддаётся ко мне ещё ближе. Её дыхание сбивается, становится прерывистым. — Вот так бы и сразу, — довольно рычу я и разворачиваюсь к кровати, быстро опускаю её и, навалившись сверху, накрываю дерзкий рот своим. Что там я думал? Мёдом пахнет? Да не‑е‑е‑ет! Она и на вкус, как мёд. И этот мёд будет моим! Как и должно быть всегда!