Глава 10

— Да стой же ты! — слышу в спину возмущение Лёхи, но не останавливаюсь. Если догонит, мой мозг, который только что вспомнил всё, что было нужно мне, снова поплывёт, а это плохо! Озеро только остудило дурной организм, которому понравилось, что делал Лёха. — Отстань! — кричу в ответ и пытаюсь развернуться, чтобы обойти его по большой дуге и плыть к берегу быстрее. — Надя! — рычит где‑то совсем близко Лёха. И я делаю то, чего не должна была: оборачиваюсь. Брызги воды бьют в лицо, заставляя остановиться и зажмуриться, а следом прилетает волна от мощных гребков Лёхи, и я ухожу под воду. Может, и к лучшему. Я сейчас нырну и отплыву подальше. Но силы на исходе: я совсем забыла, что только что сдавала стометровку. Ноги и руки немеют, и меня начинает утаскивать ко дну. Поднимаю голову кверху, смотря на гладь, которая рябит от волн, и хочу, чтобы Лёхи здесь не было. Но мощный рывок — и вот я уже прижата к горячему телу, а его глаза смотрят так, что обещают мне все казни мира. Мы под водой. Оба. И в этом есть что‑то опасное, от чего пальцы на ногах поджимаются, а в голове снова плывёт. Лёха делает гребок рукой, и мы выныриваем. Оба жадно хватаем воздух. Я даже откашливаться начинаю: всё‑таки нужно было по‑нормальному объяснить всё. — Пусти, — хриплю я севшим голосом, потому что дыхание так и не восстанавливается. — Куда? — спрашивает в тон мне Лёха, а в его глазах молнии мечутся. — На дно? — а вот последнее он спрашивает с рыком. — Да хоть на дно, но подальше от тебя, — не выдерживаю его претензий и огрызаюсь. Скулы на его лице дёргаются, черты лица становятся резче. Он смотрит так, будто я ему полмира должна. — Не нравится, значит? — снова вопрос, только в этот раз в голосе Лёхи появляется что‑то неумолимо опасное. Наши мужики так не разговаривают. Я вообще за столько лет в деревне поняла, что они у нас хоть и большие, да грозные на вид, но добрые внутри. Нет, есть, конечно, исключения. Но они везде есть. В семье, как говорится, не без урода. — А что должно мне нравиться, Лёх? — спрашиваю в тон ему. — То, что ты хвостом увязался за мной и куда я иду, туда и тебя несёт? Чего ты вообще на озеро припёрся? Начинаю нападать, понимая, что мой страх перед… Да не знаю, кого я сейчас больше боюсь — его или себя! Но этот самый страх становится почти осязаемым. И в какой‑то момент мне кажется, что вода вокруг нас становится теплее на пару градусов — так точно! — А мне нужно было дать тебе утонуть? — выкрикивает Лёха, и его голос эхом разносится вокруг, пугая притаившихся уток на берегу. — Я не тонула, идиот! — шиплю ему в лицо. — Это моё озеро, моя деревня, и лес тоже мой. Я эти тропинки знаю наизусть. С закрытыми глазами пройду всё. Так что нехрен за мной бегать — у меня и самой ноги есть. И кто вообще тебе сказал, где я? Лёха молчит, только его сердце, которое должно было бы уже успокоиться, грохочет в груди так, что я чувствую его своими голыми сиськами. Боже, я снова голая перед ним. Его глаза наливаются темнотой, а рука на талии сжимает ещё сильнее. Мы оба плавно шевелим ногами под водой, и от каждого соприкосновения меня будто током бьёт. Хотя что‑то подсказывает мне, что это только мои ощущения. Кладу руку ему на грудь и пытаюсь оттолкнуться. Чего уж стесняться: он меня не только видел в таком виде, но и от души полапал. — Пусти, — говорю я, и, на удивление, Лёха отпускает. — И кого же ты здесь ждала? Любишь трахаться в воде, Надюха? — спрашивает он таким тоном, что убить можно. — Люблю, когда меня не трогают без моего разрешения, — огрызаюсь и разворачиваюсь, чтобы уплыть от него. Предательский стыд обжигает щёки, и я не хочу, чтобы Лёха это видел. — А помнится, сама за мной хвостом бегала и в любви признавалась, — прилетает мне в спину, и я сбиваюсь с гребка. Замираю на секунду, но не от его слов, а от боли, которая прошивает под рёбрами. — Дура была, сам же сказал, — отвечаю я и, не обернувшись, плыву к берегу. Не‑не‑не, я в такие игры больше не играю. Выросла и научилась многому. Учителя хорошие были. И вообще, у меня там Рябуха где‑то шастает, хотя вряд ли шастает. Она хоть и вредная квочка, но мамка отменная. Подплываю к причалу и, ухватившись за доски, подтягиваюсь, запрыгивая сверху. Оборачиваюсь и вижу Лёху совсем близко. Он зависает, будто пришибленный. Смотрит на меня и глаз не отводит. А мне ещё больнее. Говорят, всё проходит, и старое забывается. Могу со стопроцентной уверенностью заявить, что первая любовь не забывается никогда, как бы мы ни хотели её засунуть подальше ото всех. Поднимаюсь на ноги, беру шорты и футболку, в которых была после обеда, и иду к велосипеду, что стоит у сосны на берегу. — Надь, подожди, — слышу голос Лёхи и по звукам понимаю, что он тоже выбирается из воды. Причал прогибается под его тяжестью, я даже чувствую каждый его шаг, но не оборачиваюсь, на ходу натягиваю футболку. — Надя, твою мать! — злится Лёха, подходя уже ближе. — Маму не трогай, ей это не нравится, — отвечаю больше на автомате. Подхожу к велику и быстро надеваю шорты, и как раз в этот момент ко мне подходит Лёха, закрывая красивый вид на озеро и нарушая мой ритуал прощания. — Слушай, давай поговорим, — неожиданно спокойно предлагает Лёха, а я только бровь вопросительно вскидываю. — Лёх, ты зачем сюда приехал? — спрашиваю я серьёзно. — В отпуск. — Вот и отдыхай, — быстро добавляю я. — А меня не трогай. И забор можешь не приходить чинить. Сами с дедушкой справимся. — Надя, блин! — злится Лёха и нервно растирает мокрые волосы на макушке. — Да что такое? Мы же росли вместе. Можно же просто… — Потрахаться по старой памяти? — перебиваю я его, чувствуя, как во рту поднимается желчь от его таких слов. — Так же ты вроде сказал? По‑твоему, я только и жду, кто придёт на озеро вечером, чтобы удовлетворить себя? — Да, зараза, я не это имел в виду, — нервно отвечает Лёха. — Что имел, то ты и вёл, Лёх, — натянуто улыбаюсь ему в ответ. — Так что можешь дальше порезвиться, а я пошла. Меня дед дома ждёт. Я беру велик и быстро иду по знакомой тропинке. Не хочу чувствовать его взгляд, но не выходит. Где‑то когда‑то читала, что взгляд мужчины может обжигать. Вот у меня сейчас всё тело горит. Я очень не хочу чувствовать его, но не выходит. Пройдя метров пятьдесят, всё‑таки не выдерживаю и прыгаю на велик, стараясь побыстрее уехать от того, кто вообще за один‑единственный день перевернул мой устоявшийся мир с ног на голову, заставив вспомнить, какой я была дурой малолетней и как больно, когда тебя тыкают в собственные чувства. Домой приехала уже затемно. Во дворе горели фонари, так что дорогу было видно. Но стоило закатить велосипед в сарай, как на крыльце появился дедушка. Молчаливый, задумчивый, и я прекрасно понимаю, что он уже оценил мой вид. — Не поговорили, — даже не спрашивая, а просто утверждая, сказал дедушка. И меня будто мешком по голове сверху огрели. — Чего? Я не поверила ушам. Смотрю на деда и пытаюсь понять, что это сейчас такое было. — Дедушка, ты сейчас о чём? — Всё же воспитание не даёт голос на него повышать, а как же хочется! — Говорю, так и не поговорили с Лёхой, — спокойно отвечает дед, поглаживая бороду. — Так это ты ему сказал, где я? — шокировано смотрю на дедушку и не понимаю, что вообще происходит. — Зачем? — Я не молодею, Надюш. А Лёха же не зря приехал сюда… — Он приехал в отпуск, — шиплю похлеще нашей кошки Мурки. — Не ко мне, не к тебе, а в отпуск. И нечего заниматься тем, что не надо. Или я тебе так надоела, что ты решил выдать меня за непонятно кого? — Не повышай голос, Надежда, — голос дедушки становится строже, но я уже заведена. — Я ещё и не повышала, — в тон ему отвечаю я. — Нам что, плохо живётся? Или тебя перестало устраивать, что всегда убрано, наготовлено, всё постирано? Так ты скажи. Я соберу вещи и съеду! — Надежда! — А вот теперь дедушка уже рявкает на меня, заставляя притихнуть. Смотрим друг на друга, и я чувствую себя не взрослой девушкой, а снова провинившейся девчонкой, которая получает по первое число. И так стыдно становится, что плакать охота. Дедушка то ли что‑то улавливает и, тяжело вздохнув, делает шаг в сторону, кивая на дом. — Иди уже, взрослая она, — обречённо говорит дед, и я пулей проношусь мимо него в дом. Хочу забыть сегодняшний день. Хочу, чтобы всего этого не было. Вот просто взять и стереть. Но куда там! Принимаю душ, полночи ворочаюсь, а мысли всё хуже и хуже с каждым часом, пока от бессилия не поднимаюсь и иду искать дедушкину настойку. Наливаю себе рюмку, и, о чудо, через пятнадцать минут проваливаюсь в долгожданный сон. Жаль только, что длится он недолго. Утро наступает в тот момент, когда на меня сверху кто‑то запрыгивает с довольным, радостным визгом: — Тётя Надя, а мы тебе жениха привезли!