Глава 23

Дима. Телефон загорается очередным сообщением от Маринки. Что за баба? Ясно было сказано, занят. Нет, строчит дурацкие сообщения с не менее дурацкими вопросами. Мы с ней периодически встречаемся уже четыре года. Она все ждет чего-то большего, отношений там, свадьбы, кучи детишек. Я же ничего ей не обещал. Даже напрямую все сказал, что в ее мечтах меня быть не должно. И точка. Но она навязчиво меня преследует. И по одному моему звонку раздвигает свои ножки. А они у нее не такие длинные как у Мещерской. Соня, блядь… Одно имя, и у меня в голове полнейший хаос. Девчонка прочно там засела, вцепилась своими балетными ногами, никак не выгнать. Стоит ей на меня взглянуть, внутренности мгновенно вспыхивают, будто их горючим облили. Под ребрами пожар, от высоких температур все трескается, ломается и взрывается. Так себе зрелище, ощущения еще хуже. На телефоне высвечивается имя моего начальника – отца Сони. Каждый раз сжимаюсь в точку: вдруг все узнал? Я не ссыкло, но понимаю, чем мне это грозит и какие будут последствия. – Да, Сергей Анатольевич? – нейтрально отвечаю. А сердце “бах-бах-бах” в груди, по барабанным перепонкам бьют эти удары, заглушают голос Мещерского. – Дима, подъедешь? Кое-что попрошу тебя сделать перед подписанием контракта. Нужно проверить одну деталь, – деловым тоном отвечает. На заднем фоне женские голоса. Нутром чувствую ее. Как радар, который, честно говоря, хочу выключить, но не знаю, где кнопка. – Я на пути в офис. Буду через… – Дима, я дома. Заезжай ко мне. Сердце бахает сильнее. Она же там. Наша последняя встреча была… особенной. Соня узнала, кто дарил ей все эти месяцы цвета, я же чувствую себя полнейшим идиотом. – Конечно, – отвечаю, в голове прокладывая маршрут до его особняка. – Ты это… никуда не заезжай перекусить. У нас поужинаешь. Жена решила званый ужин устроить. За четыре года я привык уже к Мещерскому. Если между работодателем и сотрудником могут быть теплые отношения, то у нас они именно такие. Да… узнай он, какие у меня мысли относительно его дочери, наши отношения порвутся как старая, трухлявая веревка. – Понял. Черт! С каждой проведенной минутой с Соней мне становится сложнее себя контролировать. А когда я уже чувствовал ее мимолетное касание губ… Блядь, вспоминаю, и перед глазами плывет, кровь бурным потоком к члену устремляется. Я как дикий могу только думать об одном. До дома Сергея, как назло, доезжаю без единой пробки. Как заговорил кто. Паркуюсь на свое место. С каких-то пор оно и правда стало моим. Ставлю на сигналку свою машину и прохожу на территорию. – Эй, привет, Черныш! Огромный доберман скулит жалобно и носом утыкается мне в руку. Знает ведь меня, засранец. Собаки вообще моя слабость. После этой балетной сучки, которая все нервы мои на прочность проверяет. Удавил бы! – Ну все, мой хороший! Чешу, глажу, треплю. Черныш вообще очень тактильный. Тот еще жалобней скулит. В доме Мещерских и правда толпа. Глазами все нимфу малолетнюю ищу. Каждый раз напоминаю себе – “не пались, Димон”. Пиздец ведь будет вселенского масштаба. – О, Дима, давай, заходи! Сергей тут как тут. Будто чует. Время нашего разговора пару минут. Даже злость взяла. Все можно было обсудить по телефону. Мимо проходит мое наваждение. Запах ее втягиваю в нос с такой силой, что кружится голова. Он обоняние так волнует, что дрожь по телу посылает. Платье длинное нацепила. Черное, блестящее. Каждую деталь успеваю разглядеть, хотя отвел себе две секунды. Больше нельзя. Соня останавливается около нас, скромно здоровается своим медовым голоском. На меня отрешенный взгляд. Обидно? Придушить готов. Скрывается в толпе, натягиваю широкую улыбку. После того вечера мы не обмолвились ни словом, ни сообщением. Думал написать ей с номера поклонника, но ни одна нормальная мысль так и не пришла. Все бред какой-то крутился. Ощущал себя малолетним пацаном. Да и занимался полной хуйней. Мне через пару месяцев тридцать девять будет, а я цветочки ей дарю. Тайно, блядь. Санта-Клаус обдолбанный. – Голодный? – Сергей все на меня смотрит. Иногда кажется, что он обо всем догадывается. Только последний наш с ним серьезный разговор, от которого до сих пор все морозит внутри, говорит об обратном. – Присаживайся. Сейчас распоряжусь, чтобы приборы принесли. Скромно киваю. Да, еда у них всегда здесь отменная, отказываться было бы глупо. Но именно сейчас кусок в горло не лезет. Игнорируя пустующее место, которое, конечно же, освободили для моей персоны, глазами нахожу балетную заразу и иду к ней. Соня мастерски накидывает шубку и выбегает на задний двор. Быстро обвожу присутствующих взглядом, особенно ее папашу. Сергей разговаривает со своим замом, на меня ноль внимания. Удачно. Ныряю за дверь вслед за Мещерской и как ищейка иду на ее запах. Сонька сидит на лавочке, гладит Черныша. У того глазки поплыли, даже, кажется, он улыбается. Понимаю, парниш, самого глючило, когда ее ладошки меня касались. – Привет, – говорю обыденным тоном. Самого на волнах качает до тошноты. Волнуюсь. Пиздец. Я, Дмитрий Гаранин, подполковник ФСБ, волнуюсь. – Поговорим? – спрашиваю. Глазами в Соньку впиваюсь вампирским взглядом. Штырит не по-детски от нее. Присаживаюсь на лавочку рядом с ней. Наши бедра соприкасаются. И хоть между нами слои одежды, я чувствую, как напряглось ее тело, какая горячая ее кожа. Близость, что убивает. – Скажи мне, Гаранин, это был способ поиздеваться? – выпаливает, даже не поздоровавшись. Взгляд в меня устремлен. Такой дерзкий, смелый, но в то же время обиженный. Наизнанку выкручивает от него. Четыре года уже как. И не знаю, что с этим чувством сделать. – Или захотел посмеяться надо мной, м? В глазах застыли слезы. Ей правда обидно. Я ведь просто хотел сделать приятное. Даже не планировал дальше посылать ей цветы. Просто один букет. Но увидел потом ее лицо, когда она его держала. В сердце агония, под ребрами дичайший шторм. Мутузит, не переставая. И рвать все вокруг готов был, лишь бы на меня так смотрела как на этот букет. И сорвался. Дарил еще. И еще. Левый номер купил, сообщения писал. Хрен пойми зачем. Потому что исход наших отношений предопределен. У нас нет будущего. В этом я уверен и сейчас. – Ты всерьез думаешь, что я хотел посмеяться? Сколько, по-твоему, мне лет? – Зачем тогда все это было? Я всю голову сломала! – Серьезно? Нет идей? Придушить готов. Взглядом обвожу ее губы, которые неимоверно хочу поцеловать. Тонкая длинная шея, которую хочется так же зацеловать. А еще острые плечи, ключицы. Да сиськи ее хочу, пусть их и нет почти! Четыре, мать их, года! Маринку трахал, а представлял другую. Это, наверное, какая-то болезнь. Или отклонение. Ведь я правда чувствую себя ненормальным, стоит мне вспомнить о ней, нарисовать перед собой ее образ, да просто увидеть. И Сонька бы не узнала ни о чем: ни о моем желании о ней, ни о фантазиях, ни о чувствах, если бы не дурацкий прокол. А я прокололся. Знатно так, капитально. Отпираться не стал. Вышло бы глупо. Девчонка умная, всегда знал. – А просто подойти? Сказать там… Говорит, прерываясь на вдох. Грудь поднимается высоко, я своим больным взглядом каждый миллиметр изучаю. – На свидание позвать? – спрашивает, и ее яркие глаза становятся еще ярче. Картинка вставляет, хотя мы полностью одеты, между нами сантиметры и непреодолимые обстоятельства, которые, сука, сжечь хочется. – Да ты издеваешься? – взрываюсь. Ты же боишься меня как огня! А временами презираешь. – Ты видел свой взгляд, когда смотрел на меня? Нет, конечно. В те моменты я себя неандертальцем чувствовал. И объяснение этому так и не нашел. Увидел, зацепила, поимел. Последнее только в моем воображении. А оно бурное. Стоит только представить, и хуй колом встает. Соня, блядь, Мещерская… – Да ты… ты как маньяк на меня смотрел! Пожираю ее глазами, пью эмоции. Они такие живые, свежие. В кровь мою вливаются как ацетон, разбавляя ее. Точно, я маньяк. Ошалелый, престарелый маньяк. Тяну руку к ее лицу, пальцами скулу очерчиваю, следом подбородок цепляю. Кожей чувствую бархатистость. Зрачки становятся огромными, дыхание сбивается. У обоих. Твою ж мать, если я не псих, то мы вдвоем испытываем кайф от этой невинной близости. Сонька, что ты творишь? Нельзя нам… нельзя… – Пойдешь со мной? На свидание? Тем не менее спрашиваю. Заноза испепеляет меня сначала взглядом, а потом чуть наклоняется и в глаза так проникновенно смотрит, что готов еще сотни цветов ей дарить. Как она это делает? Грудную клетку сдавливает прессом, дышать так сложно, словно ребра сломаны, а ты мазохист и еще больше их ломаешь, чтобы сделать самый глубокий вдох. Ожидание затягивается. Хочется стиснуть ее лицо двумя руками, в губы впиться до боли, вкус слизать. Мещерская встает и уходит. Задницей своей виляя, которая за четыре года стала чуть аппетитнее. Каблуками стучит, в тонкие нервы вбиваясь. А я вслед ей смотрю, мне же мало ее. Нужно каждую деталь запомнить. Сонька останавливается, медленно поворачивается и говорит: – Пойду. Да, сука! Да! Сердце вылетает от удара мощной ракетки и ударяется о небесное полотно, отскакивает и залетает обратно. Черт, девочка, твой отец меня убьет.