Глава 29

Дима. – Ну и что ты так долго трубку не берешь? – вымучено отвечаю. День сегодня весь наперекосяк, несмотря на хорошее его начало. То, что на кухне у принцессы. Мещерский с цепи сорвался. Работа с Бисаровыми в подвешенном состоянии. Им обоим нужны какие-то гарантии, доверия нет ни у кого. Это было понятно с самого начала, и я Сергею об этом говорил. Бисаров хитер, очень хитер. С такими связываться… Да и Анфиска… Что за девчонка? Весь день звонил, и только под вечер дочь решила ответить. Дела у нее, видите ли! – Ничего. Занята была, – коротко отвечает и протяжно цыкает. Вот подросток, а! – Весь день? Между нами сотни километров. Уже какой год. Она с моей матерью живет недалеко от моря. Городок тоже маленький, но до областного центра полчаса на машине. – Да. Весь день, – устало отвечает. Я слышу, как она садится на свою кровать, сопит. Но прощаться не спешит. Значит, не такие уж ее дела и важные. – Что случилось, Анфис? Всхлип. Но слез нет. Я весь уже подобрался, принял почти боевую стойку. В голове слышу затвор ружья. – Мама звонила, – отвечает и замолкает. С ее мамой у нас сложные отношения. А если быть честнее, то они никакие. Я не видел ее лет пять, может, и больше. Она улетела от дочери, когда Анфиске и года не было. Сказала короткое “не мое это” и исчезла из наших жизней. Иногда звонила, присылала деньги. Сейчас моей дочери пятнадцать лет, и она не знает ничего о материнской любви. А папа никогда не заменит маму. Тем более, когда папа сам на работе пропадает. – И что сказала? Мама твоя? Анфиска фыркает так смешно, прикрывая свое разочарование и расстройство неким пофигизмом. – С днем рождения меня поздравила. Ну, пиздец мамаша. Удавил бы суку. Жаль, за это уголовка светит. День рождения Анфиски было чуть больше двух месяцев назад. – Ясно, – коротко отвечаю. Наверное, нужно как-то поддержать, сказать что-то. А я не знаю. Потому что, если бы это был сын, предложил бы по-мужски поболтать, на футбол бы сводил, ну, пива дал бы хлебнуть. А что? Пятнадцать лет так-то. Я в этом возрасте попробовал свои первые сто грамм водки. С девчонками все сложнее. Бабушке она многое не рассказывает. Со мной тоже уже проблемами не делится. – Подарок ещё прислала. Ну, как прислала, на “Вайлдберриз” заказала. – И что? – Стоишь? Или сидишь? Устало тру глаза. В них словно жгучий песок из пустыни насыпали. Сказывается бессонная ночь. Да и нервы как старые бельевые веревки. – Допустим, сижу. – Тогда сиди. Куклу. Блядь. – Барби. – Ну, сейчас же вышел этот фильм дурацкий. Может, она поэтому? Глупое желание оправдать нерадивую мать в ее глазах. – Я ее вернула. Пусть платит за возврат товара. Дурочка моя. Ее мать даже не заметит этого. – Ты когда приедешь, пап? До сих пор не могу привыкнуть к ее “пап”. Прошло пятнадцать лет, как отцом стал, а до сих пор с каждого такого обращения в грудной клетке печь начинает. Легкие словно горячим пеплом обсыпали, так и оставили тлеть. – Скоро, Анфиска. Выберусь на выходные. На часы смотрю. Время уже девятый час. Сейчас за Сонькой надо выезжать. Самого пока знобит от мысли, что она все знает. Что не оттолкнула. Даже наоборот. При воспоминании о вчерашней ночи привычно давит в паху. Ее глаза, губы, запах, стоны. Блядь… голова кругом. – Пап? И не единого шанса, что у нас есть будущее. У нас разные жизни, разные планы и вообще мы разные. Только имел неосторожность букет ей тот гребаный послать. А надо было пережевать свои чувства и выплюнуть. – Иди, занимайся давай! – прошу чуть строже. Кладем трубку одновременно. Тоска по дочери, конечно, гигантская. Я перевез их с моей мамой, еще когда Анфиске было лет семь, может, восемь. После сильного воспаления легких врачи посоветовали укрепить здоровье и дали направление в санаторий. И как-то им там понравилось. Воздух, море… Быстро принимаю душ, одеваюсь. Постоянно кошусь на часы, чтобы не опоздать. Сонька же ждать будет, наивная маленькая девчонка. От которой вставляет так, что дым из ушей столбом стоит. Уже четыре года. И даже волнуюсь перед встречей как малолетний пацан. Может, цветы купить? Или шоколадку? В ресторан позвать? Соня, скорее всего, голодная будет… От вопросов начинает раскалываться голова как сухой грецкий орех под щипцами. Включаю автозапуск, пока обуваюсь и делаю пару “пшиков”. И еще один. Соньке нравится, вчера мне сказала. Открываю дверь и… Марина занесла поднятый кулак. Очевидно, чтобы постучать. Делаю глубокий вдох. Не вовремя она сейчас. Да и вообще, мы договорились встретиться завтра. Не смогу быть и трахаться с Сонькой, когда вроде как есть Марина. Планировал поставить точку. Это нужно было сделать очень давно. Ничего серьезного у меня к ней нет и не будет. Маринка знает, но так и не посылает меня далеко и надолго. – Привет. А я решила не ждать завтра. Вот, твой любимый, – вытягивает руку с упаковкой торта. Наполеон. Ненавижу. Один раз сказал, что был вкусным. Но сделал это из вежливости. У нее такой взгляд затравленный был, что почувствовал себя самым настоящим негодяем. И соврал. Теперь она постоянно тащит мне этот дурацкий торт. – Я ухожу, Марин. Снова взгляд на часы. А если не дождется? Или еще хуже, обидится? Это же Соня! Принцесса непредсказуема как погода в средней полосе. Долгий вдох и такой же выдох. Черт, хочется шипеть сквозь зубы. И вроде понимаю, что Маринка не виновата. Это все я. И мои непонятные, абсолютно иррациональные чувства к девчонке, которые так и не удалось придушить в зародыше. Я ведь ведусь. Под сорок лет, а таю от ее “Димочка”. Хотя пиздюлей бы надавал за такое обращение. А улыбка, с хитрецой, которая? Кости из тела вырывать готов, только бы еще раз увидеть. Прижать, зацеловать, вдохнуть ее сладкий аромат. Чем пахнет? Хер пойми, но вкусно. – А к-куда? – невинными глазками хлопает, заставляет себя последней мразью чувствовать. Ведь у меня к ней ничего нет. – Марин… я хочу поставить точку в наших, – прочищаю горло, – отношениях. Вот сейчас я точно мразь. Говорю на пороге, торопясь к девчонке, которую мне нельзя. – Не поняла. Набираю побольше воздуха в грудь. А он, сука, такой кислый, горло дерет, словно лимоном сбрызнули. – Марин, заканчивай. Ее глаза стали влажными, и вот-вот увижу ее слезы. Я видел их редко, дважды, если правильно помню. Марина не из тех баб, которые любят показывать свои эмоции и танцевать на последних нервных клетках. Да и мозг она никогда не ела. Была послушной, деликатной, доброй… идеальной по-другому. Вот что тебе надо, Гаранин? Ведь Сонька по-любому та, что душу вынет. Или нет. Ты сам ее принесешь на блюдечке, опустишься на больные колени и скажешь “бери!” – Я что-то сделал не так? Приглашаю войти. Ну на пороге выяснить все это совсем уже по-скотски. – Да все так, Марин. Все так. Я просто хочу закончить то, что надо было закончить еще несколько лет назад. – Но почему? – Потому что я не хочу. Марина, я … – облокачиваюсь на стену. Вот как ей объяснить, что у меня ничего к ней нет и не стать козлом в ее глазах. Да никак, – хватит ждать от меня того, что я тебе никогда не дам. Найди себе нормального мужика. Женитесь, рожайте детей… – Но я тебя люблю. – Но совсем не любишь себя, Мариш. Четыре года. И никаких обещаний, Марин… – У тебя кто-то есть? – чуть зло спрашивает. “Есть, – хочется кричать, – все четыре года в моей голове живет несносная девчонка”. – Прости, Марин. Я считаю, что ты заслуживаешь лучшего. Правда в том, что я не могу тебе это лучшее дать. Ее взгляд поджигает меня. Будь я облит бензином, вспыхнул бы на “раз-два”, вскрикнуть бы не успел. Губы поджаты, пухленькие половинки стали тоненькими полосочками ярко-красного цвета. Плечи высоко поднимаются, она так глубоко дышит, что становится страшно – вдруг легкие лопнут? – Это она, да? Эта дрянь? О который ты постоянно думаешь? Что? Только годы работы в органах не дают мне выдать себя и свое волнение. Мышцы мгновенно напрягаются, внутри все раскурочено от одного только слова о Соньке. Дрянь? Серьезно? – Ты ее как-то во сне звал, Гаранин. И в телефоне твоем я ее фотографию видела, – плюет мне в лицо. Из красивой девушки она на глазах превращается в страшную мегеру. Даже пахнет теперь по-другому. Затхлостью и плесенью. Вот тебе и любовь, вот тебе и четыре года. Лошара ты, Димочка. Такую гниль просмотрел в Маринке. – Уже трахались? Она все твои прихоти исполняет? И в задницу дает? И минет по первому требованию? – Уходи. – Жестко говорю. Самого трясет. Не пойму только от гнева или ненависти. Чувства эти косичкой сплелись, не расплести. – А я уйду, Дима. На время. Потому что сам потом и вернешься ко мне. Дверь хлопает громко. А я как идиот уставился в одну точку, пытаюсь распутать весь клубок, который наматывался все эти четыре года внутри меня. Где я пробебался, что не разглядел Маринку? В каком-то коматозе спускаюсь к машине и сразу трогаюсь. В салоне душно, приходится открыть окно. Единственный еду по шоссе зимой с открытыми окнами. Мне и душно, и жарко. От мыслей, воспоминаний. От будущего. Под ребрами что-то колошматит. Что-то похожее на сердце. Бьет, будто надувается. У театра останавливаюсь и включаю аварийку. Жду принцессу. Я ведь опоздал. Достаю телефон, чтобы набрать. Руки потряхивает, курить хочу нещадно. А за пачкой в магазин даже не было времени заехать. Может, это знак, что пора бросить курить? Мотаю головой из стороны в сторону. Гудки идут, хозяйка не спешит отвечать. Нервы натягиваются до треска, в голове шум как от неисправного водопроводного крана. И дышать тяжело, блядь, очень тяжело. Сонька стоит на противоположной стороне улицы и мило общается с … цыпленком младшим. Улыбается ему, смеется. Сука. Скручивает напополам и режет тесаком. Ровно, как по линеечке. Ничего не различаю уже. Какая-то темнота перед глазами и яркие вспышки. Они красные, почти багряные. Кровь прилила к голове и пульсирует у виска. – Сонька, что ж ты делаешь со мной, а?