Глава 30

Соня. Выхожу из театра и смотрю по сторонам. Знакомой машины нет на горизонте. Телефон пуст. Ни сообщения, ни звонка. Вот же Гаранин. Так сложно написать “подъезжаю”? Или “жду у входа”? Хочется разозлиться и повредничать. Сразу мысль дурная, что можно выключить телефон и уехать домой, а он пусть ищет. Но вспоминаю, что я не маленькая девочка, а Дима вряд ли будет заниматься подобной ерундой. – Эй, красавица! Свист. Затылок печет от чьего-то взгляда, а крошечные волоски на шее встают дыбом. Взгляд резко прокалывает, становится неуютно. – Сонька! – слышу снова. Ко мне уверенной походкой идет Гордей. Высокий, плечистый, шаг размашистый, улыбка широкая. Странные ощущения зреют внутри. Я не чувствую прямой опасности, но она есть. Откуда-то знаю. Интуиция ли это или что, но его напускная дружба и открытость – сейчас притворство. – Привет, – тихо здороваюсь. Снова осматриваюсь по сторонам. Димочка, ну ты где? – И не обнимешь? Теряюсь. Просьба вроде нормальная, ничего особенного, но тело сопротивляется. К рукам словно привязали булыжники, а ноги вкручены намертво в плитку и залиты бетоном. – А ты почему здесь? – меняю тему. И улыбаюсь. Как-то неправильно после всего случившегося ранее смотреть на него волком. Мы же вроде как и не ссорились. Наверное… – Вообще-то к тебе приехал. Или за тобой. Как будет угодно. – Зачем? – На свидание позвать, – Гордей теряет терпение. Спешит. Сам натянут от напряжения как высоковольтный провод, даже треск слышу протяжный. – Извини, Гордей, но я… занята. И несвободна. Этого, конечно, не говорю. Не знаю, что между мной и Димой происходит, и как это назвать, но встречаться за его спиной с цыплятами не буду. Цыплята. Я же сказала как Гаранин! – Чем? Или… кем? Он прищуривает глаза. Такой смешной сейчас. Непроизвольно вызывает улыбку. Но было бы проще остаться друзьями, без его этих свиданий и встреч. Бисаров младший прикольный, но как друг. Гордей тянет руку к моему плечу, касается и смахивает прилипший осенний листочек. Ума не приложу, как он оказался там. За всеми его движениями пристально наблюдаю. Сейчас его касания даже сквозь одежду не просто чужие, они какие-то не такие. Не такие, от которых умираешь в сладкой истоме. А потом мою левую щеку начинает покалывать. Жжение нарастает и нарастает, становится больно и неприятно. Я слышу его шаги. Звук мужских ботинок о начищенную плитку эхом повторяется в моей голове. Слюна скапливается во рту. Боюсь повернуть голову, потому что знаю, кто идет к нам с Гордеем. В ноздри врывается знакомый аромат, от которого кружится картинка перед глазами. Ночью я лежала на его груди и дышала этим запахов до потери пульса. И хочу дышать еще и еще. – Добрый вечер. София Сергеевна. Гордей Георгиевич. Тон официальный, взгляд холодный. Я словно теплыми руками взяла снег и расцарапала им все лицо и шею. Ровно те места, куда смотрел Дима. Между нами тремя повисает молчание. А я так часто смотрю на Диму, что палюсь, конкретно так. Потому что безумно рада его видеть. Даже несмотря на его холод. Сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, а глаза стараюсь не закатывать от удовольствия. Дима ревнует, я это чувствую. Господи, это такое приятное чувство, хоть и неправильное. – Думаю, нам пора. Да, Дим? Указательным пальцем аккуратно касаюсь его ладони. Он без перчаток, но кожа горит. Зажигаюсь как фитиль, смоченный горючим. Представляю его руки на мне, как он водит ими по моему телу, чуть сжимает, надавливает. Уфф, аж в животе что-то перевернулось и закололо. – Погоди, – Гордей уставился на меня и постоянно открывает и закрывает рот. Бисаров начинает догадываться, и надо бы все отрицать. Но мне все равно. – Ты и… Гаранин? – кажется, он старается сдержать смех, который уже режет мой слух. Дима молчит. Он умнее, старше, дальновиднее. И не ведется на провокацию. Меня разрывает от эмоций. Голова словно гореть начинает. Огонь перекидывается с волос на плечи, к рукам и движется стремительно по всей поверхности моего тела. – Уау! Ты в курсе, что твой отец… а впрочем, неважно. Гордей заправляет руки в карманы дорогущих джинс, раскачивается с мыска на пятку и смотрит… свысока. Вцепиться в него? Ногтями милое личико расцарапать? Закипаю в секунду. Дима берет меня за руку и уводит от Бисарова. Не успеваю и пикнуть. Вижу только боковым зрением, как Гордей показушно машет нам и… начинает ржать. А у меня слезы горло сдавливают. Хотя я сильная, знаю, что сильная. Просто это так было… паршиво. Чувствую себя сейчас так. От счастья скатилась в грязную, вонючую яму, где преследуют взгляды, слова и жесты Бисарова. – Ты как? – Дима фиксирует мое лицо руками, заставляя смотреть в свои глаза. Там еще холод похлеще, чем в Арктике. – Честно? – Желательно, – хмыкает. Его эта ситуация если и задела, то он профессионально обогнул ее по окружности как говно в парке. А я… не смогла. Внутрь все пробралось. И страшно стало. – Мне кажется, я влюбилась в тебя, Дим. Давно. Вдруг говорю. Он же не об этом спрашивает. Но мне захотелось сказать именно это. Вырвалось из груди, разбилось что-то внутри, и я открылась Диме. – Давно поняла? Или давно влюбилась? – строго спрашивает. А взгляд теплеет. Пальцами щеки поглаживает. Так тепло, приятно. Глаза прикрываю. Сознание уносится куда-то. – Ди-им, Димочка, увези меня. Гаранин опускает взгляд на мои губы. Я не покрыла их никаким блеском. На ветру, пока стояла его и ждала, они стали сухими. А когда они такие, то кажутся меньше, чем есть. Всегда это раздражало. А Дима смотрит так… что у меня внизу живот с каждым взмахом ресниц разгорается кострище. Температура в салоне возрастает, а по позвоночнику скатываются первые бисеринки пота. Мой мужчина коротко кивает, берет себя в руки и трогается с места. Ни слова не говорит больше. Вот такой он, Дмитрий Гаранин. Телефон трещит в сумке из-за входящего сообщения. “Ты не понимаешь, куда вляпалась, принцесса” Читаю и столбенею. Горло сужается до тонюсенькой трубочки, и я начинаю задыхаться. Пальцами так крепко вцепилась в ничем не повинный телефон, готова раскрошить его как прошлогодний сухарик. Хочу быстро стереть сообщение от Гордея, но Дима ловко перехватывает телефон. Он быстро читает, потом блокирует и передает мне. На лице ни одной эмоции, кричать готова от возмущения. – Что это значит, Дим? Он молчит. Ему эта тема неприятна, кожей чувствую. – Дима? – зову чуть громче. Мы встали на светофоре. Вокруг одни красные стоп-огни, которые так режут глаза, что слезы сами накатывают. По крайней мере у меня есть теперь оправдание, почему мои щеки мокрые от слез. – Бисаровым по зарез нужен брак с Мещерским. – Но… я у папы единственная дочь. И… Говорить, оказывается, так тяжело. Мыслей много, да и сказать хочется многое. Но слова, как морские камни, застревают где-то на языке, а соль пощипывает и раздражает. – Твой отец и Бисаров, не обдумав, замутили бизнес. Но они не доверяют друг другу, каждый тянет одеяло на себя. В таком случае заключаются договорные браки. То есть все заработанное как бы остается в семье, делить нечего. Это распространенная практика, Соня. – Папа не такой. Он не станет силой выдавать меня замуж! Хочется доказывать до хрипоты, что это не так. Это же не так? Дима отрывается от потока машин и ловит мой взгляд. По телу прокатывается какой-то колючий шарик, а в груди тепло-тепло. Дима не даст меня в обиду и не отдаст! – Конечно же, не станет, – говорит и отворачивается.