Глава 32

Соня. – Голодная? – спрашивает, пока я мирно посапываю на его широкой груди. Мы голые разлеглись на кровати, не находим силы встать. Последние два часа высосали из нас все силы. Голос охрип, горло саднит от частого дыхания, между ног тянет, а кожа… ее словно содрали. Любое прикосновение настолько чувствительное, что зажмуриваюсь от ощущений. Но тем не менее позволяю Диме поглаживать спину. – Соня? – снова спрашивает, заставляя чуть приподняться на локтях. Его взгляд по-прежнему темно-синий, словно я утонула в пучине. – Голодная. Желудок свернулся и уменьшился в размере. Я и правда хочу есть. Дима кидает в меня своей футболкой, сам просто надевает скинутые боксеры. Вдыхаю аромат чистой ткани, пока Гаранин отвернулся. Стиральный порошок, какой-то цветочный кондиционер, но ничто не перебивает его запаха: стойкий, мужской, хвойный. – Тебе идет, – коротко говорит, облизывая взглядом мои ноги. Длинные, надо признать. Длина футболки чуть прикрывает ягодицы. Даже самый маленький наклон, и я буду во всей красе перед ним. Снова. – Ты специально? – Ты плохо обо мне думаешь, Соня, – хищно улыбается. От невинного, но чертовски сексуального тона в животе снова что-то вспыхивает. – Точно специально. Дефилируя перед ним, иду на кухню. Там горит точечное приглушенное освещение, создавая еще более интимную обстановку. Останавливаюсь посередине. Как-то неловко без хозяина по шкафам лазить. А хозяин уже притянул меня к себе. Спиной чувствую рельеф и напряженный пах, который упирается прямо в поясницу. Дима рукой сжимает левую грудь, еще сильнее вжимая мое тело в свое. Носом ведет вдоль шеи, шумно втягивает мой запах в себя. Между ног стреляет не прекращая. А ведь несколько минут назад все ныло и болело. Кожу губ прочесываю зубами снова и снова. Я ему нужна. Нужна. Знаю это, чувствую. В каждом его движении такая жажда. Словно если не коснется, не поцелует – просто умрет. – Торт? – взгляд цепляется за пластиковую коробку на подоконнике. Одинокую, всей видимости, и не очень-то и нужную, раз не догадался в холодильник поставить. – Угу, – зубами прикусывает плечо через ткань футболки. И правда сожрать хочет. По телу прокатывается что-то жгучее, даже обжигающее, но очень приятное. Мне так хорошо стоять сейчас здесь, с ним. Не хочется заглядывать в будущее, да в завтрашний день. Сейчас есть просто он и я. – Можно? – Может, что-то посущественней? – хмурится так очаровательно. Отлипаю от Димы и делаю шаги к этой калорийной бомбе. Про себя думаю, откуда он. Я точно знаю, что Гаранин не фанат сладкого, а уж торта-то и подавно. Жирного, с кремом, да еще и такого большого. Эта мысль запускает целую цепочку версий от самых простых до каких-то интриг. Беру в руки коробку, верчу ее в руках под пристальным взглядом Димы. Он скрестил руки на груди, расставил ноги на ширину плеч и чего-то от меня ждет. Ему наверняка самому интересно, что же я выдам. У нас получаются очень интересные диалоги. – Любишь “Наполеон”? – вдруг спрашивает. – Нет. Ты видел его состав? Пробегаюсь глазами по строчкам, ничего не понимаю, но мне не нравится, что этот самый торт здесь лежит. От него странно пахнет не вкусной выпечкой, а… женскими духами. Либо мое воображение настолько больное. – Это мне говорит человек, который как-то ел шаурму? К щекам приливает несколько литров крови, делая их пунцовыми от стыда. В то время мы не общались с Димой, но иногда виделись. И вот однажды он встречал меня из театра, а в руке у меня была свежая шаурма. Мне просто очень хотелось есть. – Ты теперь всегда мне будешь ее припоминать? – В исключительных случаях. Игнорирую его реплику. Под жарким взглядом открываю коробку, откладываю ее и беру вилки, вручив одну Гаранину. Он скептически на нее смотрит, затем недовольно уставился на торт. А я откуда-то знаю, что мой мужчина не просто не любит этот торт, он его терпеть не может. Своей вилкой отламываю большой кусок и отправляю его в рот. Наши взгляды сплетаются как тела несколько минут назад. Его темно-синие глаза становятся практически черными, зрачок увеличивается, полностью поглощая радужку. Мои губы пылают. Я чувствую фантомные касания его пальца, который очерчивает контур. И мысли. Кожей чувствую каждую пошлую мысль. – Вкусно, – провоцирую и нагло вру, торт ужасен, ничего хуже еще не пробовала в своей жизни. Но следом отламываю еще кусочек, – попробуй. Сердце стучит где-то в горле, все косточки вибрируют от таких мощных ударов. Я никогда и ни с кем не вела себя так, как с Димой. И не знаю, чем обусловлено мое такое поведение. Дима зубами цепляет кусок и стягивает его с вилки. Ради меня. – По-моему, полнейшее говно, – Гаранин быстро пережевывает и сглатывает. Я наблюдаю, как дергается кадык, как он облизывает измазанные в креме губы и сама тянусь к ним. – Можно? – спрашиваю. Поцеловать его хочу. Сама. Как тогда в машине. Касаюсь его губ и замираю. Внутри что-то кипятиться начинает. Желание варится, варится, пока не выплескивается наружу. Льну к нему грудью, потому что расстояние между нами какое-то неправильное, его хочется заполнить. Собой. Языком провожу по нижней губе, ощущая приторный вкус масляного крема. Он соединяется со вкусом Димы. Перед глазами все плывет и смешивается, а я больше не стараюсь фокусировать взгляд. Дима повторяет мои скомканные и неуверенные движения и языком расталкивает губы. Кончиком языка касается моего. Меня ударяет в самое сердце от смешения всех вкусов. Мне сладко не из-за торта, а из-за того, как хорошо мне сейчас с Димой. – Понравился торт? – Нет. И попроси ее больше не приносить это говно. Гаранин прищуривается, в его глазах играют смешинки. Только сейчас они меня раздражают. Они видят мою слабость, а я не люблю быть слабой. – Почему? – спрашивает, но ответ он и так знает. Дима вообще читает меня как открытую книгу. Это раздражает странным образом, но и нравится. – Оказывается, я жутко ревнивая. Вот прям жутко, – снова тянусь к его губам и зубами прикусываю. Кажется, мы оба издаем стон удовольствия. Гаранин отвечает мне тем же. Зажимает в тисках своих рук так крепко, что я слышу хруст своих костей и скрип кожи. Внизу живота греется возбуждение, оно нарастает с каждым моим вдохом. – Я тоже ревнивый. Пиздец какой. И снова целуемся. Царапаем щеки, подбородок, возвращаемся к губам. Остановиться не можем. Мне кажется, нам мало друг друга. Надышаться не можем. Я прижимаюсь к его телу и хочется плакать оттого, так классно. Живот сковывает спазм от ощущения мимолетного счастья. Кружит внутри все, как рой только что вылупившихся мотыльков. – Дим, хочу быть с тобой. – Думаешь, у нас получится? – Ты сомневаешься? – Мы такие разные, Сонь. Между нами пропасть и… – Обстоятельства, – заканчиваю за него. – Верно. Не размыкая объятий, снова целуемся. Дима подхватывает меня под ягодицы и сажает на стол, широко раздвинув ноги. Тяну от себя носочек, все мышцы словно накалывает на острую иглу. Мне сейчас уже не хочется есть, голода уже нет. Я пью его дыхание, касаюсь, трогаю, целую. На языке наши смешанные вкусы. И кажется, я наполняюсь всеми этими запахами и ощущениями до упора. Мне больше ничего не нужно. – Но будем пробовать, – уверенно говорит. – А у тебя и выбора нет, Димочка. Ты же втрескался в меня! – зажимаюсь вся, когда произношу абсолютно не заготовленные слова. Гаранин смеяться начинает. От этого смеха вверх подбрасывает, только сильнее в него вцепляюсь, чтобы хоть как-то удержаться за реальность. – Втрескался, Сонька. Так втрескался!