Глава 37

Дима. Утром Сергей позвонил и велел приехать. Тон приказной. Это была не просьба, обычная и привычная, а именно приказ. За свою жизнь научился их различать. Мы с Соней особо не прятались, но и не афишировали отношения. Просто тихо были вместе. Любили друг друга? Думаю, да. И если бы я мог повторить эти дни снова, не задумываясь, повторил. Поэтому либо Мещерский как-то узнал про наши отношения с его дочерью и хочет поговорить, либо… тут идеи заканчиваются. Паркую машину на привычном месте и поднимаюсь к боссу на этаж. Сердце колотиться начинает, когда створки лифта открываются. Белые стены, серый ковролин, яркая эмблема фирмы, снующие сотрудники туда-сюда. Все привычно, знакомо. Но за ребрами разрастается тревога. Как пожар. А потушить не получается. – Звали, Сергей Анатольевич? – Проходи. Дима. Чай? Кофе? Его взгляд кажется спокойным, но я все равно различаю оттенки пока неясного мне раздражения. Это как-то угадывается. Или чувствуется. Хрен пойми, как я это увидел. Сказываются годы работы с людьми, наверное. Вчера он радостно приветствовал меня в своем доме, угощал ужином. Если честно, стал верить, что у нас с Сонькой и правда может что-то получиться. Вдруг я понравлюсь Мещерскому не как сотрудник, но и как… зять? У меня нет такого состояния как у Бисаровых. Я бы сказал, и близко нет, но… разве это имеет значение, когда она со мной счастлива. Если моя дочь познакомит меня с парнем, от которого будет без ума, и между ними и правда будет любовь, разве я имею права идти против них? Не это ли эгоизм? – Что-то случилось? – спрашиваю не присаживаясь. С каждой секундой повисшая тишина становится душной. Хочется незамедлительно открыть окно. Но они, сука, здесь не открываются. Расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и прочищаю горло. – Ты чего стоишь-то? Присаживайся. Он следит за каждым моим шагом. Кровь шумит в ушах, я слышу, как она бежит по венам, слышу, как гулко бьется сердце за ребрами. – Вот. Сегодня получил. Сергей кидает передо мной толстый конверт, откуда вылетает стопка фотографий. На стене нет часов, но я все равно слышу противный писк секундной стрелки, которая говорит об обратном отсчете. Как бомба с часовым механизмом. Мы пережали не те провода, и вот-вот рванет. Сергей никогда не примет наши отношения с Соней. Никогда. Я это сейчас ясно вижу. Он смотрит на меня как на самое настоящее дерьмо, стоило мне взять в руки фотографии. На одной мы с Соней у театра, следующие кадры с нашим поцелуем. Вот мы входим в подъезд. Снова обнимаемся, целуемся. Сонька смеется, я смеюсь. Твою ж мать, сколько же здесь фотографий? И как давно за нами следили? Ну и, почему раскрыли только сейчас? – Ничего не хочешь мне сказать? – давит голосом. Мещерский зол, конкретно так зол, – а я ведь догадывался, когда ты мне про поклонника рассказывал. Чье-то досье мне принес, какого-то парня из ее театра… Оказывается, поклонник наш – это ты, Дима. – Что вы хотите от меня еще услышать? Да, мы с Соней вместе. Сказал. От мысли, что нужно было сознаться раньше, отказываюсь. Этой отсрочкой я выбил нам время. Мещерский никогда не примет меня. Его план еще в силе. И… Соня выйдет замуж за Бисарова, если я ничего не сделаю. – Сучонок, – выплевывает он. В своей жизни я повидал многое. Ко мне по-разному обращались, по-разному относились. Я был костью в горле и спасением для некоторых. Но своим обращением он окунул меня в зловонную жижу и размазал остатки по лицу. Противно, мерзко, больно. – Ты знал, что к ней нельзя подкатывать! Ты знал, что Соня занята! – Мещерский стоит близко ко мне, чувствую острые стрелы гнева. Физически тяжело это все вынести, а я натренирован. Когда вмешиваются чувства, становишься слабее. – Соня свободная девушка. Это вы решили ее выдать замуж. И, насколько мне известно, ее ответ – нет, – упрямо поднимаю свой взгляд и встречаюсь с Сергеем. Папа такой дерзости мне не простит. Это финал. Светло-серые глаза наливаются кровью, ноздри расширяются, щеки краснеют, в то время как губы сжимаются в тоненькую бледную полосочку. Выдерживаю его взгляд, который разрывает меня на куски как мясо. Я имел неосторожность разрушить его планы. А Соня просто в меня влюбилась. Мы не виноваты. Наши взгляды еще сцеплены, когда секретарь Мещерского заносит две чашки кофе и удаляется. Мы молчим, но разговор еще не закончен. А потом Сергей отходит к окну. Его тяжелая аура прекращает накрывать меня как куполом. Я могу сделать худо-бедно какой-то вдох. Страшно ли мне? Я бы не сказал. Скорее неуютно. Мещерский – непоследний человек в городе, я лишь бывший ФСБшник. Как далеко он готов зайти, чтобы поставить меня на место? Сергей никогда не отличался честными взглядами. До сих пор иногда думаю, как решился работать под его началом. Я тоже, получается, не самый честный человек. – Когда Соня была маленькой, я чуть было не лишился всего: бизнеса, денег, дома. Я был у черты бедности. Все, слава богу, обошлось, но я до сих пор помню, а главное, чувствую это состояние, когда ты находишься на грани. В тот момент забываешь про себя. Думаешь только о семье, о дочери. А как она будет? Мещерский говорит медленно, с выражением, как он обычно любит это делать. Перетягивая все внимание на себя, дорогого. И я представляю маленькую девочку с темными волосами, острым носиком, большими глазами и широкой улыбкой. В руках у нее кукла, а сама она одета в милое платье в цветочек. Я бы за дочь тоже все отдал. И даже больше. – Я хочу, чтобы у Сони все было хорошо. Чтобы она никогда не оказалась на грани. Чтобы до конца жизни у нее было все, – Сергей крутится на пятках и поворачивается ко мне. Откровенный монолог закончен, взгляд Мещерского снова режет. Ведь он видит во мне угрозу для Сони. А это, блядь, уже злит. – У тебя ведь тоже есть дочь, Дима. Дыхание останавливается на моменте вдоха, застревает в горле. Рубашка прилипает к спине, потому что меня в секунду бросает в пот. Внутри все скручивается и сжимается от… страха. Последний раз так боялся, когда был на прицеле. Но даже в тот момент я думал не о себе и своей жизни, а о дочери, у которой, возможно, не станет отца. – Взрослая же уже. Сколько ей? Тринадцать? Четырнадцать? – Пятнадцать, – поправляю. Его вопросы, как хлесткая пощечина, жестко бьют по щекам. Не увернуться. – В школу еще ходит… Скоро поступать надо будет. Впереди вся жизнь, такие перспективы.. Он раскачивается с пятки на носок, на меня уже не смотрит. Все его скрытые угрозы он говорит ветру за окном. Прикрываю глаза и стараюсь справиться с чувством беспомощности. Он загнал меня в такой угол, что не вижу выхода. Совсем. – Это такой шантаж? – Боже упаси! Но, если захочешь забрать мою дочь, я заберу твою. Не знаю, сколько просидел в его кабинете, уставившись в одну точку. Что при этом думал Мещерский? Радовался своей победе? Потирал руки, что скрутил меня одним своим словом? Мне похуй на него. Перед глазами сейчас не Соня, а Анфиска. Моя дочь. Последний раз мы виделись чуть больше месяца назад, я прилетел на каких-то пару дней. Она наперебой рассказывала мне новости, делилась планами. Я слушал вполуха, потому что просто смотрел на нее и не верил, что дочь уже такая взрослая. У нее мои глаза и характер. В остальном вылитая мать. Это не плохо, но… глаз и глаз за ней нужен. Ветреная, влюбчивая, слишком доверчивая. Последний раз созванивались вчера вечером, когда Соня была в душе. Я же так и не смог рассказать про Анфиску. Это бы еще больше увеличило пропасть между нами. Мне нужно было продумать, как правильно объясниться. Ее последнее сообщение получил сегодня утром. Обычный принтскрин очередной фигни, которую ей срочно нужно купить. И следом селфи: Анфиска с ее щенячьим взглядом и губками уточкой. – Сегодня вечером ты расстаешься с Соней, Гаранин. А сейчас идешь и подписываешь заявление на увольнение. Заметь, по собственному. И вали из Москвы. Тут тебе дороги закрыты, куда бы ты ни сунулся. Хотя можешь попробовать устроиться участковым.