Глава 44

Дима. Слышу движения по левую руку, краем глаза примечаю образ: костюм, бардак на голове, болтающаяся вдоль тела рука. Бисарову выкрутили ее, когда он вырывался от ребят. Вырвался, сучонок, и за мной с Соней пошел. Рефлекторно завожу руку за поясницу, нащупываю рукоять своего “Макарова” и снимаю с предохранителя. Гордейчик на прицеле, палец, подрагивая, перемещается на курок. Стоит всего лишь нажать. Пуля вылетит и врежется прямо в правое предсердие. Или лучше в центр лба? Сдвигаю руку чуть выше. Снова целюсь. Пульс шарахает бешеный. Чувствую его везде: голова, горло, за ребрами, в животе. Я его, блядь, в стопах ощущаю. Перед глазами пелена, только цель вижу. Как в тире. Чернота и белый лист прямо с мишенями. Бах-бах-бах. То ли пули выстреливают с громом, то ли это сердце стучит. Бисаров падает на задницу как дохленький, маленький паучок и коряво отползает от меня, пятясь назад. В его глазах дикий страх. Спорю, у него сейчас такие мысли в голове, закачаешься. – Дима, – ее голос рвет нервы. Сцепляю зубы до треска эмали. Курить хочу адски, до боли в легких. Затяжка, одна крошечная затяжка, чтобы отпустило. Чтобы меня на хрен отпустило! – Не надо, Дима. Все хорошо, – нервы вырывает один за одним. Тонко, филигранно. Почти ювелирно это делает. А, вырвав все, поджигает. И бензин не нужен. Вспыхивает и взрывается. Уже не дышу, чтобы не сбить прицел. Только в ушах ее голос как пластинка вся верещит. “Дима… Димочка… Помоги мне” Блядь, сука, удавить готов, расстрелять из “Калаша” и добить в лоб. Вплотную. – Гаранин, еб твою мать, ты что творишь? Меня профессионально скручивают и отводят в сторону, “Макарова” забирают, разворачивают лицом. А я не вижу ничего. Только ее перепуганные глаза, когда в том коридоре заметил. Похудела. Пиздец, какая худая, будто последний раз ела в нашу с ней последнюю встречу. А, ошибка. В нашу последнюю встречу я ее прогнал. В груди привычно отзывается болью. Непроходящей. Я устал ее идентифицировать: тупая, ноющая, режущая. Какая она, блядь? Мне постоянно больно. Там, за ребрами, под ребрами, кожа болит, органы все болят. Тошнота и днем, и ночью. Кости ломаются, вены скручиваются в какие-то неразвязываемые узлы, что сдохнуть уже готов. Дышу глубоко. Холод через ноздри проникает внутрь, ни хуя не охлаждает. Это бесит. Потому что внутри горит. Там химический ожог. Или верховой пожар, который не потушить никакими средствами. Пылает так, что ногтями грудную клетку раскрываешь, чтобы выпустить его наружу. Снова вдох, снова выдох. Зрение восстанавливается, потихоньку различаю силуэты. Передо мной мой товарищ, пересекались по работе. Он остался служить в органах, я свалил. Мужик неплохой, но сейчас бесит. Именно ему первому позвонил, когда Соня все мне рассказала. Молодец, девочка, что догадалась набрать. Все вспомнила, каждая деталь важная. Это миф, что все незаконные казино тайные. О них прекрасно знают во всех структурах. И не накрыли их только потому, что это кому-то выгодно. То чиновник сам их посещает, то какой генерал. И это тоже не секрет. Все прекрасно знают, какое казино и где находится. Мне нужно было только… название. – Слышишь меня, Дима? Гаранин? Киваю. Залпом выпиваю воду. По-тихому начинает отпускать. Взгляд на Соньку перевожу. Стоит одна, руками себя обхватила, на ней лица нет. Она меня боится. Пиздец. В горле першит. Дыма нахватался, от него такая реакция. Руки еще трясет. Как только на прицеле пацана-то держал? – Соня, – говорю одними губами. Несколько недель я запрещал называть ее имя. Оно было под запретом. Как и наши с ней отношения. Моя девочка не двигается. Это хуже пули, проходящей и застревающей в кишках. Мука непередаваемая. По ее щекам слезы катятся, но она не плачет, не истерит. Молча всматривается в меня. Не узнает. Я и сам себя перестал узнавать. Господи, что же с нами случилось? – Я нормально, – отвечаю майору, но взгляда с Соней не разрываю. – Хорошо. Только оружие пока не верну. А то… ты уже не на службе, а мне влетит. Киваю. Прекрасно понимаю, о чем он. И осознаю, что перегнул палку. Пацан еще зеленый, но, сука, все равно прибить хочется. Она замуж за него вышла, доверилась, а он… Только стоит подумать, что там творилось, выть охота. Одиноким волком, раненым зверем – все равно. Маленький шажок в мою сторону. Осторожный, в сантиметр, может, меньше, и меня на канате вверх подбрасывает, в крови всплеск всех возможных гормонов, в башке вновь туман. Пульс долбит по вискам как барабанные палочки. Ее губы подрагивают. Родные мои, любимые. Я не забыл их вкус и мягкость. Просто запрещал себе вспоминать. Еще шаг. Такой же крошечный. По телу мандраж проходит. Дрожит каждый волос, вибрирует до звона в ушах. Встаю с сиденья внедорожника, пробую сделать такой же шаг навстречу. Это… страшно, блядь. Мы два, казалось бы, взрослых человека не можем близко подойти друг к другу. Я столько боли ей причинил, что не имею права вообще не то что касаться ее, смотреть в глаза, дышать одним с ней воздухом не разрешено. – Я думала, когда увижу тебя, сердце вырву зубами, – говорит тихо еще, на расстоянии, но я все слышу. Каждую букву слышу и в себя впитываю. – Разрешаю. Вырывай. – Идиот. Ненавижу! Ее губы кривятся, слеза по щекам потоками идут. Грудь часто поднимается. Кроет Соню. Конкретно так, эмоции берут вверх. Сам на грани нахожусь. Ладони в кулаки сжал, хрящи уже лопаются от давления. А мне похуй. Всеобъемлюще похуй. – Я ненавижу тебя, Гаранин, – в один заход преодолевает расстояние между нами. Перепрыгивает ловко эту пропасть, которая не стягивалась долгими месяцами. Вижу ее горящие гневом глаза, пылающие щеки. Сама бледная как моль, а на словах о ненависти гореть начала. – Замуж все-таки вышла, смотрю. За цыпленка своего. – Вышла, – цедит сквозь зубы. Зло так, ядовито, кровь мне травит одним лишь своим присутствием. В носу ее запах заполняет все рецепторы, топит с головой. – И как? Удачно? Молчит. Я знал про свадьбу. Знал про Бисаровых, про их игры. Не учел одного, что Сонька будет втянута. Дуло “Макарова” надо было к моему виску сначала приставить. – Не-на-ви-жу. И всегда буду ненавидеть, ясно? – А по телефону Димочкой называла. Ее дыхание касается моей кожи. Я чувствую каждый атом выдыхаемого ею углекислого газа. Он оседает, жжет, проникает внутрь. Таращусь на мою одержимость, и руки сами к ней тянуться. Понимаю, нельзя. Сейчас она вдвойне запретна. Она замужем. Спала уже с ним? Трахалась? Сука, нет, сначала надо было пристрелить цыпленка. – Мне было плохо без тебя, Дим. Так плохо, ты не представляешь. Я слышу биение ее сердца. Оно как гоночный мотор работает. Без пауз. Жмет на газ со сломанным на хуй тормозом. Бледная кожа сплошь в мурашках. Соня говорит заикаясь. Только сейчас в моем воспаленном мозгу понимаю, Сонька в одном платье. На улице мороз и ветер. Ей же холодно. Силой отрываю от нее свой одичавший взгляд и несусь к машине. Достаю оттуда куртку, которую выкинул, когда подъехали, и накидываю ей на плечи. Застегиваю молнию до подбородка. Украдкой касаюсь ее кожи. Все двести двадцать сверху вниз до искр перед глазами. Еще шаг. Она близко, губы ее близко. Пропитываюсь ее ароматом, ее вздохами. Внутри война. Самая жаркая, кровопролитная, жестокая. Ни одного пленного, ни одного раненого. Абсолютная смерть. В горле ком из сердечного ритма, в солнечном сплетении искореженные, нервные провода, которые все еще цепляют клетки. – Ты знаешь, я теперь ненавижу красные розы. Две секунда на вдох и выдох. – Да похуй. Полюбишь опять. Кладу ладонь на ее затылок, притягиваю к себе. Прижимаю с такой силой, что одежда слипается с кожей, будто обмазана клеем. Обвожу взглядом Сонькины губы. Мои. Только мои. Пусть попробует сказать, что сосалась с цыпленком. И накрываю ее рот. Жалю, раню. Нет ни капли нежности в том, как терзаю ее губы. Пусть не ждет. Кулачками упирается мне в грудь, как-то отстраниться пытается. А я не даю, сильнее стискиваю, напрочь лишая воздуха. И в губы сильнее впиваюсь, во рту хозяйничаю. Пока она не начинает мне отвечать…