Глава 47

Соня. Слежу, как за поворотом скрывается большой черный внедорожник, в котором сидим мой муж. Ощущения двоякие. Я вроде и выдохнула, но неприятное, сосущее чувство внутри, как пиявка, вытягивает силы. – Идем в дом. Холодно. Рука Димы ложится на мое плечо. Мы остались с ним вдвоем. Как я и мечтала. Но теперь страшно. Нам предстоит сложный разговор, который будет раскалывать наши жизни на еще большее количество осколков. – Все еще за меня переживаешь? – Я всегда за тебя переживал. – Поэтому так по-скотски меня бросил? Ну вот мы и начали вскрывать нарывы. С каждым вопросом поднимается новая крутая волна гнева, с которой становится сложно справиться. Моя любовь к нему граничит с дикой ненавистью. Это не поддается пониманию, оттого внутри раздрай как после непрерывной бомбежки. Удивлена, что еще могу хоть что-то чувствовать. В доме и правда тепло. Пахнет древесною пылью, немного едой и тишиной. Я снимаю какой-то старый тулуп, который Гаранин снова где-то откопал, надеваю привычные домашние тапочки. – Пить будешь? Дима раздевается до футболки. Ему жарко, он горит. И я горю, только в свитер кутаюсь сильней. Этот пожар внутренний: от событий, от его близости, от нашего прошлого и туманного будущего. Все как в топку закинуто. Но нужного тепла эти все “поленья” не дают. Только углекислым газом тело заполняют до удушья. – Опять сделаешь свой фирменный сладкий чай? – Глинтвейн. Я вина купил и хрень всякую ароматную. Заброшу, поварю, будет… – Зелье, – улыбаюсь натянуто, – ну, давай. Только если будет невкусно, пить не буду. – Знаю. Ты вредная. Дима и вправду колдует на кухне. Выливает целую бутылку в кастрюлю, ставит на медленный огонь. Контролирует каждый пузырик. Я как зверек из-за плеча подглядываю. Мне же интересно. Снова я, Дима, кухня, приятные ароматы в маленьком помещении. Навязчивые воспоминания взрываются в голове яркими картинками до рези в глазах. В груди печь начинает от горечи. Мы все потеряли. Вместе. – Почему ты уехал из Москвы? – тихо спрашиваю. Рано или поздно, мы должны начать касаться тех вопросов, которые раковой опухолью сидят во всех органах, сокращая наши жизни. – На то было несколько причин, Соня. Сжимаю влажные ладони в кулаки, из глаз уже должны политься слезы. Горло щиплет, словно сок лимона разбрызган по всей гортани. – Ты расскажешь ведь, какие? Гаранин вздыхает. Небрежно бросает корицу, бадьян, гвоздику, тщательно перемешивает. Мне кажется, я слышу как стучит его сердце. Оно же как дизельный двигатель воет! Смотрю на его четкий профиль. Дима мрачный, уставший. Уверена, и взгляд потухший. Час назад я решила остаться с ним. Выбрала его. Моя любовь к этому человеку оказалась чуть ярче, чем ненависть. Но это последний шаг, который я делаю ему навстречу. – Важнее то, что я не вернусь, Сонь. Моя жизнь уже не здесь. Да и никогда не была… Шумное дыхание выбивается из легких. Огонь внутри разгорается сильнее, но только сильнее мерзну. Вся кожа стянута ледяной корочкой. – Ты никогда не верил в нас. Тихо говорю, еле слышно. Потому что я говорю это себе. Это вскрывшаяся тайна только для меня. Дима ее знал. – Блядь! – громко ругается до трещин в барабанных перепонках. Отступаю и прижимаюсь к стене. Господи, как сложно. Вынести все это сложно. Сгибаюсь пополам и приседаю на пол. Истерики нет, только дрожу, слезы бесшумно стекают по щекам. – Соня, ты настолько слушалась своего отца, что не допускала сначала даже мысли не встречаться ни с одним из Бисаровых. Твой брак с кем-то из цыплят был лишь вопросом времени. Это слова твоего отца мне. В тот день, когда я не пришел на встречу с тобой. Мы сидели у него в кабинете, и Сергей детально расписывал мне план на твою жизнь. А на вопрос, согласишься ли ты, Мещерский ответил, что его дочь послушная, и сделает так, как будет нужно семье. И ты сделала это, Соня. И сделала бы в любом случае. Димы выплевывает в меня эти слова, что острее, проворнее и больнее бронебойных пуль. В сердце застревают, оно кровью обливается, захлебывается. Качаю головой из стороны в сторону. Тело сводит от такой его правды. – Ты не верил мне. Не верил в меня, – уставилась в одну точку и прогоняю сказанное как заевшую пластинку. Гаранин опускается передо мной на корточки. Я чувствую его запах, который вероломно пробивается в ноздри против моей воли, а тепло его рук на моих коленях растапливают лед на коже. – Зря ты мне цветы дарил. Возможно, этого бы ничего не было, если бы ты не появился в моей жизни. Ты же ее как бумагу смял и выкинул, Дим. – Я тоже так думал. А сейчас… у нас бы все равно не получилось остаться в стороне и не замечать того, что происходило между нами. Мы бы… встряли друг в друга в любом случае. – Уверенный какой, – пальцами очерчиваю костяшки на его руке, остановиться не могу. Гаранин помогает мне встать, отводит в комнату, усаживает на диван и накрывает пледом. Меня все еще трясет. Мужчина снова молчит, а мне нужно, чтобы он постоянно со мной разговаривал. Говорил о себе, о том, как жил это время, о своем прошлом. Не знаю, что нас ждет за стенами этого домика. Может, это и правда наши последние часы вместе. Когда понимаешь, что конец возможен, видишь его, становится невыносимо одиноко. Однажды я уже слышала слова прощания, и меня рвало наизнанку. Говорят, во второй раз принимать исход легче. – Твое зелье, – Дима протягивает мне глиняную кружку с ароматным глинтвейном. Не задумываясь, делаю глоток. – Вкусно. Алкоголь, как яд, распространяется по венам со стремительной скоростью, опьяняя и дурманя сознание. То, что нужно. В реальности тошнит находиться. Дима садится рядом, тесно прижимаясь и положив руку за мою спину. У него такая же чашка, но он не делает и глотка. За мной все следит, за каждым взмахом моих ресниц. – Мне хуево было без тебя, Сонь. Замираю. Дышать перестаю. Сердце заставляю остановиться, чтобы не стучало как отбойный молоток. – Так хуево, что я не знаю таких слов, чтобы описать все. Сказать матом – это показать сотую долю тех чувств, что, блядь, убивали меня. Медленно, мучительно, с наслаждением. Еще глоток. Терпкость вина вливается в рецепторы на языке. Вкус пряностей заполняет собой рот до жуткого жжения. В носу зудит от слез. Я устала плакать, а глаза все выдают новую партию этой соленой жидкости. В голове вместо мозга сахарная вата, реакции тела заторможенные, а в желудке угли переворачиваются и разгораются нехилым огнем. – Однажды нажрался в хлам, тебе звонить собирался. – Почему не позвонил? – В день твоей свадьбы? – А я бы ответила на звонок. – Сильно ненавидишь? – спрашивает после паузы. Дима тоже слегка захмелел. Если это была его тактика – чуть напиться, то она сработала. Мы начали открываться друг другу. Оказывается, в трезвом состоянии мы закрываемся на сотни замков. Веду плечами. Телом сильнее к Диме прижимаюсь. Помню, считаные часы. У нас осталось мало времени… – Иногда, вот в такие моменты, когда ты рядом, рассказываешь что-то, обнимаешь, люблю сильнее жизни, а когда поворачиваешься спиной и молчишь – ненавижу всем сердцем. Дима забирает у меня пустую кружку и отставляет в сторону. Со своей поступает аналогично. Пальцами цепляет за подбородок, заставляя посмотреть в темно-синие глаза. Его взгляд с поволокой, по-настоящему пьяный. Меня громовым раскатом прошибает до самых косточек. В животе узел скручивается, вены в клубок наматывает. Отбрасываю плед, свитер стянуть хочу, потому что лед, наконец, растаял. Под кожей пылает адским пламенем. – Сонь? – М? – Прости меня. Я гондон. Даже не боролся за тебя. Не боролся? А было с кем? В Диминых глазах вижу отражение огня, от него исходит ядерное тепло, облучая все чувства. Господи, да не смогу я без него! – И ты меня прости, моей любви было мало, чтобы ты боролся. Он качает головой. Потом обнимает сильно, до хруста. Как тогда, у той долбанной “Сахары”. Словно я испариться могу. Мы целуемся как в первый раз. Заново знакомимся. Его губы нежные, чуть захватывают мои, слегка посасывают и отпускают. А мне мало, хочу еще. Тянусь к нему за новой порцией этой новой ласки и получаю толчок бедрами. Шире приоткрываю рот, впуская язык. То же терпкое вино с пряной корицей и вкус моего мужчины. Волоски дыбом встают от колючих мурашек, расползающиеся по копчику, между лопаток, вдоль шеи. Не отпущу, никогда не отпущу. – Сонь, Сонька моя. Ты же мне каждую ночь снилась, зараза. Я подыхал без тебя. – Надо было позвонить, Дима. Димочка. – Идиот, самый настоящий старый идиот. – Ты не старый. – Но точно идиот. Мы говорим все это шепотом в губы, дыханием друг друга питаемся. Всякую чушь мелем. Открываемся. Слово за словом, правда за правдой. Как мы выжили порознь? Жгучая любовь тянется из груди, орать о ней хочется, визжать, нельзя ее больше внутри хранить, она как самая настоящая отрава. Но не могу. Только целую его жадно. Мы языками ласкаем друг друга, сплетаемся ими. Губы дрожать начинают, не выдерживают напора. А остановиться не можем. В омут кидаемся, словно это и есть единственное спасение.