Глава 49

Соня. – Все взяла? – спрашивает Дима, как только садится в машину, впуская холодный воздух в прогретый салон. – А могла что-то забыть? – Ну, тапочки моей бабушки, например. Они, я посмотрел, тебе приглянулись. Хищно улыбается, подмигивает, заставляя всю нервную систему коротить. – Надо было прихватить тот вонючий тулуп и засунуть тебе его в чемодан. Для перевеса. Дима смеется, а мне нравится, как он это делает. После стольких часов напряжения, ненависти и молчания это лучшее, что может сейчас происходить между нами. Мы отъезжаем от дома, который, возможно, больше и не увижу, и выезжаем на заснеженную трассу. Со вчерашнего вечера повалил снег, словно погода стремилась вывалить всю норму трехмесячных осадков. Тихо играет радио, убаюкивает. Ночью мы практически не спали. В бане не только мылись, но и снова занимались сексом. Уже нежнее, дольше. И смеялись. Да-да, мы смеялись. – Сонь? Не успел вчера с тобой договорить… – от слов Димы пропадает весь сон одним махом. Внутри все напрягается и натягивается гитарной струной. Позвоночник прошили острой длинной иглой от самого копчика до макушки. Не нравится мне начало этого разговора. – Ты меня пугаешь, Дим. Должна услышать усмешку и дальше что-то вроде: “ты чего, не бойся, ничего серьезного.” Но он молчит и хмуро смотрит на дорогу, застеленную белой гладью. – Я предложил тебе поехать с собой. Ты согласилась. Это главное. Помни. – Сейчас мне совсем неуютно, Гаранин. Меня же инфаркт цапнет. – Ты еще молода. Скорее он, как ты выразилась, цапнет меня. – Несмешно. Мужчина выключает радио, где играла новая попсовая песня. Зойке бы понравилась, она любит подобную ерунду. – Я сейчас буду говорить, ты слушаешь. Справишься? Что он только что сказал? У меня в ушах протяжный гул, не могу думать, не могу соображать. Как красная сигнальная лампочка мигает перед глазами “он уедет без меня”. – Я улетаю один. – Нет! – кричу что есть силы. Дышу часто до расплывчатой картинки, взгляд не фиксируется ни на одной детали. Сплошное размазанное полотно. Тошнит. Волнение смешивается с неверием и растекаются по ребрами как горькое лекарство. – Я просил послушать! Почему ты такая упрямая? – Ты хотел забрать меня с собой. Но опять оставляешь? – Не оставляю. Это ты додумала уже. Вдох-выдох, прикрываю глаза, хочу сосредоточиться, услышать, наконец, о том, что Дима просит. Получается скверно. Только… надо учиться. – Ты должна остаться и закончить здесь все дела. – Какие у меня могут быть дела, а? Снова срываюсь. – Например, ты все еще танцуешь в театре. Не хочешь сказать им, что уезжаешь? Уволиться, например? А еще твои подруги. По-хорошему, попрощаться надо. Понимаю, ты улетаешь не насовсем, но следующая ваша встреча неизвестно, когда может состояться. И главное, Соня, твои родители. Ты сама себя не простишь, если не поговоришь с ними, не выяснишь что хотела. Где-то на подкорке мои любимые пазлы выстраивают вполне логичную картину из Диминых слов. Он ведь прав, знаю. Отворачиваюсь к окну, стараюсь прожевать и переварить сказанное. Сложно принимать такую правду, которой противился изо всех сил. Когда я была заперта в том туалете, смотрела на список контактов, то думала про отца. Это неправильно обвинять во всем его, но… если бы не папина маниакальное желание выдать меня замуж за Бисарова, кто знает, как бы повернулась моя жизнь. Тогда моя любовь к отцу капитально пошатнулась. Семья – фундамент любого человека. В ту ночь я увидела на ней трещины, несовместимые с хорошей и качественной постройкой. А я всегда же была папиной дочкой. Всегда. – Ты везешь меня к родителям? Дима кивает. Мысль о встрече с ними запускает в теле бешеную гонку молекул кислорода в крови. Каждый орган вибрирует от такой ударной дозы, и я начинаю дрожать. – В ту ночь я сообщил твоему отцу все. – Вы встречались? – Нет. Мне было достаточно телефонного звонка. Странно. Те минуты я так была занята собой, а потом проблемами с Димой, что и не вспоминала о них. Оказывается, я тоже так себе дочь. А Дима все решил. Побеспокоился. Потому что он тоже отец. – И что будет? – Я отвожу тебя домой, ты завершаешь все, что нужно. Если все-таки решаешь приехать, куплю тебе билет. – Что значит “если”? Дима снова замолкает, а потом включает правый поворотник и следом “аварийку”. Смотрю на каждое его уверенное движение, когда внутри зреет ярый протест. За что он так со мной снова? – Соня… – руками лицо потирает словно от усталости, на глаза давит, зубами прочесывает нижнюю губу. Все нервно, скоро, – хочу, чтобы ты еще раз взвесила свое решение переехать ко мне. Пойми, я никогда не смогу дать тебе тот уровень жизни, к которому ты привыкла. У меня и правда ужасный характер, основную часть времени я молчу, а моя дочь – упрямый подросток. Он говорит это, развернувшись ко мне и зафиксировав мою голову ладонями. Заставляет смотреть на него, в его глаза. Сейчас взгляд бегает по моему лицу, ответы ищет. И такую надежду кожей чувствую, что ту печь начинает. – Черт, Соня, не хочу, чтобы ты о чем-то жалела. Я так тебя люблю, что не могу просить тебя поехать со мной. Понимаешь? Я желаю тебе счастья. И если ты решишь, что оно не со мной, я приму. Слова не скажу. Но я сгорю, если через время ты заявишь мне в глаза, что тебе со мной плохо. Дима все говорит настолько быстро, перестаю улавливать суть. Слышу единственное: “я тебя люблю”. Меня Гаранин любит. Мой Димочка меня любит. – Прости, я прослушала. Улыбаюсь до треска за ушами. Прикрываю глаза, чтобы две слезинки скатились по щекам. Но на этот раз они какие-то счастливые, долгожданные. Разве у нас может что-то не получиться, когда мы любим друг друга? – Сонька, блядь, – тоже смеется. Или улыбается. Уже не разобрать. – Хорошо, я сделаю, как ты просишь. Поговорю с девочками, уволюсь из театра. А потом ты меня заберешь. – Я всегда буду на связи. Услышь, это важно. Что бы ни случилось, даже если в кафе тебе вместо латте капучино сделают, ты звонишь и обо всем мне докладываешь. Это ясно? Киваю. Все еще сложно поверить в то, что услышала. И в то, что согласилась. Мне хотелось, чтобы было как в фильмах, пропитанных сказочной романтикой: он выхватил ее из лап бандитов и забрал к себе в замок. Жизнь это не сказка, хоть и случаются чудеса. Жизнь – довольно сложный механизм со своими законами, уступками и условиями. И мой мужчина точно не из романтической комедии. И он точно не из тех, кто пойдет на компромисс. – Да-да. Все ясно. Мы снова выезжаем на дорогу и погружаемся в молчание. Оно не давит на плечи, и воздух не сгущается над нами. Но чувствую вкус разлуки. Кончик языка щиплет от него, словно лизнула перец чили несколько раз. К дому родителей подъезжаем, когда за окном начинает темнеть. Уже вижу, как мама с папой выходят на крыльцо, как открываются ворота, слышу лай Черныша. Соскучилась по нему. – Готова? – Есть выбор? – Нет, Соня. Вот… мужчина! Хоть каплю романтики бы ему. А потом вспоминаю про букеты, которые он мне дарил. Нет, мой мужчина идеальный. Для меня. Дима выходит из машины первым, обходит капот и открывает дверь мне, а подав руку, помогает выбраться из его машины. Гаранин стал галантным – еще один плюсик к его романтичности. Вижу маму, сердце ухает вниз. Она кутается в шерстяной платок, на лице ноль косметики. Сейчас она выглядит старше своих лет, хотя мама у меня очень молодая. Отец спрятал руки в карманы и сверлит нас с Димой режущим взглядом. Даже мне не по себе от него, а Дима словно щит нацепил. Моему мужчине все равно. – Привет, – здороваюсь первой. Смотрю то на маму, то на папу. Они же мои родные, почему после случившегося никто не обнимает? Обижены, что не позвонила? – Мам? – иду к ней. Жду ее объятий, утешений. Это же я, ее дочь. – Заходи в дом. Кошусь на Диму. В голове играют его слова – “всегда буду на связи”. Я буду достойной женщиной для своего мужчины. Не сдамся. Киваю на его немой вопрос и пробую улыбнуться. – Я и Дима… Не успеваю закончить фразу, как отец вспыхивает, и я пугаюсь. В его глазах красная агрессия, от которой хочется укрыться. – В дом, тебе сказали. Выдерживаю взгляд отца, что ранит похлеще бритвы, и захожу в дом. – С тобой разговор не окончен, Дмитрий Александрович, – слышу перед тем, как мать толкает меня в дом и захлопывает дверь.