Глава 3

Роман

Отталкиваюсь руками от стены и, чеканя шаг, ухожу. Меня колотит. Хочется что-то сломать. Подраться. Выпустить пар.

Я сбегаю по лестнице вниз, не обращая внимания на боль в некогда раненной ноге. Она отрезвляет. Немного. Перебивает ту дикую боль, которая растёт в грудине.

Выхожу на улицу, втягиваю прохладный осенний воздух. Дрожащими руками достаю сигареты. Пытаюсь закурить, но зажигалка не желает срабатывать.

Психую. Сжимаю хрупкую зажигалку в ладони. Она трескает.

Она никогда не любила запах сигарет. Смотрела всегда с укором и осуждением. Мягко накрывала пальцы своими и забирала сигареты. Выбрасывала. А потом шептала, что это вредно для здоровья.

И я всегда подчинялся. Бросил курить.

Я стал курить вопреки, когда загремел за решётку. Пытался едким сигаретным дымом вытравить ту боль, что плескалась внутри. Любовь к этой мелкой подлой девушке.

И сейчас по привычке пытаюсь закурить. Руки трясутся, как у алкоголика, перед глазами чёрные круги от бешенства.

Не узнала? Так просто и быстро забыла. Да, восемь лет прошло. Восемь с половиной, если быть более точным.

Вся такая чистенькая, ухоженная, холёная. Матрёшка. Кукла фарфоровая. Ещё красивее стала, чем была. Только хрупкость всё та же. И наивность во взгляде.

Матерюсь себе под нос и отшвыриваю сигарету. На ладонях и пальцах остался запах её духов.

Всё те же, что пользовалась восемь лет назад.

Вопреки здравому смыслу, подношу руку к носу. Втягиваю полные лёгкие воздуха. Впитываю её запах. Вишня и цветы.

Становится тоскливо. Больно. Рвёт на части. Будто и не было этих долгих лет в тюрьме, а после на войне. Будто не мотало меня в мясорубке, проверяя на прочность.

Снова всё раздирает на части в груди.

Прикрываю веки. Вижу её. Совсем юную, с длинными тёмными косами до самой поясницы. В белом сарафане, открывающем вид на хрупкие плечи и тонкие лодыжки. Я любил целовать родинки на её плечах. Скользить полуоткрытым ртом по коже, вырисовывая геометрические фигуры. А она хихикала от щекотки, но никогда не отстранялась. Тянулась ко мне сама. Обвивала руками шею.

Смотрела.

Смотрела так, что я готов был мир положить к её маленьким ногам. Никто так на меня не смотрел. С таким восторгом. С такой любовью. Обожанием. Ни до. Ни после.

Хрипло дышу, смотрю в хмурое осеннее небо. Вот-вот хлынет дождь. Запахнет озоном. И меня вновь отшвырнёт обратно в воспоминания. О ней.

Когда бегали под дождём, промокнув до нитки.

Тру лицо ладонями и возвращаюсь в офис. Поднимаюсь на лифте в кабинет Калинина — друга и босса. Когда я вернулся с войны, раненный и не понимающий, как жить дальше, Степан предложил мне работу в фирме, где занимает должность замдиректора.

Я пинком открываю дверь в его кабинет. Замечаю секретаршу, которая начинает в панике копошиться и торопливо натягивать платье. Мимолётно ухмыляюсь. Всё же добился своего. Перестал ходить вокруг да около.

Сжимаю кулаки и рявкаю:

— Калинин, твою мать! Какого чёрта ты мне не сказал, что она здесь работает?

На лице Калинина появляется глупая ухмылка, выводящая меня из себя окончательно. Я перемахиваю через стол и хватаю его за грудки.

— Ты знал! Знал прекрасно, что нас связывает! Она и её мамаша сломали мне жизнь! Я сидел! И если бы не этот шанс, я бы так и остался за решёткой.

Отталкиваю его. Стёпа падает на пол.

— Прости, брат, — всплеск ярости прошёл, и я протягиваю другу руку. — Прости, — помогаю ему подняться и хлопаю по плечу. — Я встретил её возле лифта перед обедом. Она всё такая же…

Осекаюсь. Тру лицо дрожащими ладонями. Чёрт возьми. Расклеился, как школьник.

— Она строит из себя перепуганную овцу! — бью раскрытой ладонью по столу. — Делает вид, что не узнала меня. Представляешь? Восемь лет прошло. Восемь лет!

Перевожу дыхание, вскидываю взгляд на лицо Калинина и с хрипом умирающего спрашиваю:

— Она замужем?

Сердце замедляется в груди, пока я жду ответа. От одной мысли, что она живёт с другим мужиком, я готов взять в руки ружьё и избавить её от любовника. От любого, кто вообще смеет на неё смотреть.

— Успокойся, Ром! Нет. Она не замужем. Но у неё есть сын.

— Сын? — я хриплю, как умирающий. Губы едва шевелятся, кровь отливает от лица.

— Сын. Ему семь лет.

Если бы меня сейчас нокаутировали, было бы не так неожиданно. Весь воздух выходит из лёгких. Я сжимаю кулаки, смотрю на друга с неверием.

— Подожди, — мотаю головой, пытаюсь привести чувства в порядок. — Семь лет? — переспрашиваю, хотя и так прекрасно всё услышал. — Нет. Этого просто не может быть. Просто её мамаша подложила её под кого-то. Просто… Нет…

Отступаю к двери. Усмехаюсь. В груди печёт невыносимо. Сын. У Воробушка сын.

— Ты сам в это веришь?

Калинин смотрит цепко, исподлобья. Он считывает мои эмоции. Видит мою боль. Моё неверие. И мою надежду.

Надежду на то, что сын мой. Что Воробушек родила от меня. Несмотря на всё то дерьмо, что произошло между нами.

— Я не верил в то, что моя любимая может свидетельствовать против меня и говорить, что я солевой, — выдавливаю с горькой усмешкой. — Зачем ты взял её на работу?

— У неё отличное резюме и впечатляющий опыт работы.

— Стёп, ты мог найти кого-то другого! — говорю со злостью.

— Я не мог. И не хотел. Послушай меня, я твой всплеск излишней эмоциональности перетерпел. Вполне вероятно, что у тебя есть сын, который растёт без отца. И воспитывает его женщина, которую ты всё ещё любишь.

Я хочу возразить. Не люблю. Уже давно не люблю. Любил. Боготворил. Дышал ею. Но всё в прошлом. Осталась только ненависть.

— Заткнись и дослушай, — вскидывает руку Стёпа. — Твоё дело — поговорить с ней или нет, но свои эмоции, впредь, держи при себе. Не нужно устраивать разборок на работе. Что-то хочешь обсудить? В нерабочее время.

— Сказал мне человек, который уже больше полугода сохнет по своей помощнице, а после поцелуев в отеле так и не осмелился позвать её на свидание, — закатываю глаза. — Когда ты стал таким нерешительным? К тебе всегда бабы в очередь выстраивались…

— Пошёл вон!

Я с наслаждением наблюдаю за тем, как друг краснеет. Да, Калинин, у каждого есть свои слабые места. И твоё слабое место я знаю прекрасно.

— О как! Значит, у меня всплеск эмоций, а ты сама сдержанность. Ну-ну.

Калинин отводит взгляд и начинает глупо улыбаться, вызывая у меня смешок. В жизни его таким не видел, сколько с ним дружим. Это я в студенческие годы голову потерял, а Калинин всегда был слишком серьёзным и замкнутым.

— Когда ты так лыбишься, ты похож на идиота, — хмыкаю я.

— У меня чешутся кулаки.

— У меня тоже, — кидаю взгляд исподлобья. — Я зол на тебя, Стёп. Я забыл её. А ты знал, что мы не можем не пересечься.

— Ты меня спасал не раз. И пришла моя очередь. Война разрушила тебя. А Саша всегда была для тебя особенной.

— Калинин, — я снова хриплю.

Вскидываю руку, пальцами сжимаю собственное горло, в котором застряло дыхание. Калинин мне как брат. Он, как никто другой знает о том, насколько сильно я любил Воробьёву. Она была моим маяком. Светом во тьме. Девочкой из богатой семьи, которая и не должна была посмотреть в сторону такого деревенского парня, как я.

— У тебя может быть семья, Ром. Твоя семья. Твой сын. И твоя женщина. Она с матерью ещё живёт. И ни с кем не встречается.

— Ты откуда знаешь?

— Спросил. На собеседовании.

Я выдыхаю. Чувствую, как напряжение отпускает. И тут же начинаю беситься снова. Чёрт побери. Я не должен думать о Воробьёвой в этом ключе.

Сейчас у меня одна задача — узнать чьего ребёнка она растит.