Глава 4

Александра

— Веди себя хорошо, мой родной, — провожу рукой по гладкой голове сына, стараясь сдерживать слёзы и не плакать.

Влад не любит, когда его жалеют. Потому что он боец. Он сильный. Он уверен, что победит болезнь.

А я… А я каждый день молю Бога, чтобы он помог.

— Мам, я и так примерный пациент, — сын улыбается.

Его бледные щёки всего на мгновение становятся румяными. А у меня сжимается сердце от любви и безграничной нежности к моему сынишке.

Но краски снова сходят с его лица уже через мгновение. Лицо Влада становится белым, а синяки под глазами особенно яркими.

— Беги на работу, мам, — говорит серьёзно, глядя на меня пронзительными синими глазами.

Умными. Взрослыми. Мой мальчик уже столько пережил. Уже с самого рождения.

Я не выдерживаю, снова прижимаюсь губами к его лбу. Втягиваю запах. Вновь хочется заплакать от того, что мой мальчик ничем не пахнет кроме лекарств и больницы. Химиотерапия подавляет гормоны.

Я надеваю ему на голову вязаную шапку, последний раз провожу пальцами по впалой щёчке.

— Я пошла, родной, — шепчу, не имея сил с ним расстаться.

— Иди, мамуль. Иди, — ворчит, белозубо улыбаясь. — Я буду тебя ждать вечером.

— Хорошо. Я постараюсь вернуться как можно раньше.

Я быстрым шагом выхожу из палаты, в которой лежит Влад. Спешу на выход из больницы, на ходу вызывая такси. Мне везёт, машина подъезжает через три минуты. Водитель попадается молчаливый, лишних вопросов не задаёт, разговоров не ведёт.

Я занимаю своё рабочее место ровно в девять часов. Только включаю компьютер, как раздаётся звонок моего сотового телефона. Кидаю взгляд на экран и хочу заскрипеть зубами. Мать. С каждым днём общение с неё становится всё невыносимее.

— Да.

— Что да? — звонкий голос с тянущимися гласными звучит на ухо.

Я прикрываю глаза, втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы.

— Я слушаю тебя.

— Ты где? — спрашивает с напором.

Она прекрасно знает мой маршрут. Дом, больница, работа, больница, дом. Ничего нового. Никого нового. Замкнутый круг, в котором пока что нет ни единого намёка на проблеск.

— У тебя что-то срочное? — отвечаю вопросом на вопрос.

Когда-то я заглядывала ей в рот. Пыталась угодить во всём. В каждой мелочи. Только бы мать хвалила. Только бы гордилась. Но рождение Влада изменило всё. Расставило по местам.

— А у тебя нет времени для того, чтобы уделить его матери? — высокомерно спрашивает женщина.

— Нет. Я на работе.

— Ясно. Влад как? — спрашивает настолько фальшивым тоном, что меня начинает тошнить.

Если бы её это действительно волновало.

Я пальцами сжимаю переносицу. Будь моя воля, я бы и трубку не подняла.

— Что ты хочешь? — спрашиваю бесцветным голосом.

Я слишком сильно устала. Устала бояться каждого звонка. Заходить в комнату к Владу и замирать на пороге, пока не удостоверюсь, что он дышит. Каждый раз я взглядом впиваюсь в грудную клетку и задерживаю дыхание, пока не увижу, что его грудь поднимается и опадает. Пока не уловлю краем уха его дыхание. Я устала видеть, как сыну тяжело. Мой мальчик слишком любит меня, чтобы это показывать. Но я вижу, как он кривится, когда принимает горсть лекарств. Как больно ему, когда ставят капельницы в руки, на которых цветут фиолетовым, жёлтым и чёрным цветом синяки. Они просто не успевают заживать. Как и не успевает восстанавливаться желудок. Мы ищем подходящую еду, от которой не будет срываться живать. От которой не будет тошнить. И с каждой химиотерапией такой еды становится всё меньше.

Но больше всего я устала от матери. От её удушливого контроля. От того, что ей необходимо знать каждый мой шаг.

— Александра, как ты со мной разговариваешь?

В кабинет заходит начальница отдела, и я сбрасываю трубку. Прячу телефон в ящик стола, с испугом смотрю на женщину. Боюсь, что, как и на старом месте работы, меня могут оштрафовать. Но Галина Дмитриевна даже не обращает на меня внимание. Подходит к моей коллеге и что-то у неё уточняет.

Телефон снова начинает звонить. Хватаю его, леденея от страха, что это из больницы. Снова мать.

Скриплю зубами. Отключаю звук. Отправляю сообщение:

«Я на работе. Мне некогда разговаривать».

«Найди для меня время. Это срочно».

Я впиваюсь ногтями в ладошки, встаю из-за рабочего стола и иду в туалет. Перезваниваю родительнице.

— Что такого срочного? — говорю с раздражением.

— Что на ужин приготовить? Манты или пельмени?

— Здравый смысл и терпение, — бормочу себе под нос.

— Что? — мать меня не расслышала.

— Манты.

— Манты дольше готовить. Сделаю пельмени. Ладно, я пошла. Сериал скоро начнётся.

Мать сбрасывает вызов. Я со стоном приваливаюсь к стене и несколько раз бьюсь о неё затылком. Запрокидываю голову назад и стараюсь не расплакаться. Не время давать волю эмоциям. Выть буду ночью в подушку. Потом. Когда никто не будет слышать.

Я замечаю на рукаве голубой блузки пятно от ручки. Даже не заметила, как его поставила. В последнее время я стала слишком рассеянной. Голова занята лишь лечением сына.

Подхожу к раковине, склоняюсь и начинаю оттирать пятно.

Видимо из-за шума воды я не слышу, что кто-то зашёл в туалет.

Я вскрикиваю от испуга и животного страха, когда мне на голову накидывают чёрный тканевый мешок и зажимают рот ладонью. В рёбра упирается что-то холодное.