Глава 35

Восемь лет назад

Александра

Ледяной ужас сковывает каждую клеточку тела. Я не понимаю, что происходит. Мои мысли в хаотичном беспорядке мечутся, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, зацепиться за соломинку надежды. Но все тщетно. Реальность давит своей жестокостью, обрушивая на меня всю тяжесть несправедливого обвинения.

Меня поднимают и ведут к машине. Спецназовцы молчат, хмуро поглядывая в мою сторону. Я пытаюсь что-то сказать, оправдаться, объяснить, что это ошибка, что я не имею к этому никакого отношения. Но слова застревают в горле, словно ком, и не дают вырваться наружу. Все мои попытки — лишь жалкие невнятные звуки, которые тонут в шуме ветра и работающих двигателей.

В машине меня сажают на заднее сиденье, между двумя молчаливыми мужчинами в масках. Они не смотрят на меня, их взгляды устремлены вперед. Я чувствую себя загнанным зверем, пойманным в ловушку. Внутри все сжимается от страха и отчаяния. Как я могла оказаться в этой ситуации? Ответы ускользают, оставляя лишь горький привкус безысходности.

Меня привозят в отделение. Процедура оформления, допрос, бесконечные вопросы, на которые я не знаю ответов.

Камера. Холодные стены, тусклый свет, тяжелая металлическая дверь, закрывающаяся за мной. Я остаюсь одна в этом ледяном плену, лицом к лицу со своим страхом и отчаянием. Теперь только время покажет, смогу ли я доказать свою невиновность и выбраться из этой зловещей западни. Но сейчас я чувствую себя сломленной и беспомощной. Остается лишь надеяться на чудо.

Не знаю, сколько проходит времени прежде чем дверь открывается и в камеру заходит мать. Она кидается ко мне, обнимает и клятвенно заверяет, что всё решит. Говорит, что пакетик с наркотиками мне подбросил Рома, чтобы подставить. Чтобы отвести от себя подозрения и меня посадили вместо него, ведь он чист.

— Мама, а та запись?

— Он напал на меня и украл телефон.

— Мам, что мне делать? — сломленная, с зияющей пустотой в груди, спрашиваю у женщины.

— Просто дать показания. Сказать, что видела, как он продаёт наркотики.

— Но я не видела.

— Либо тебя посадят. Либо его. Выбора у тебя просто нет, Саша.

Слова матери режут, словно осколки стекла. Неужели это и есть решение? Предать, оговорить человека, чтобы спасти себя? Но что, если Рома действительно невиновен? Что, если он стал жертвой обстоятельств, как и я? Эта мысль грызет изнутри, не давая принять однозначное решение. В голове роятся сомнения, страх и отчаяние, смешиваясь в невыносимый коктейль.

Но мать смотрит на меня несчастными глазами, а в ушах я слышу родной голос, говорящий про подставу. После ухода матери я долго смотрю в потолок. Тусклый свет лампы выхватывает из темноты лишь серые пятна, словно символизируя мою собственную жизнь — бесцветную и лишенную надежды.

Слёз нет. Перед судом мне вкалывают успокоительное по просьбе матери. Я не чувствую ничего. И двигаюсь механически. Перед глазами всё плывёт, руки и ноги не слушаются. На вопросы я отвечаю односложно. Взглядом пытаюсь найти родное лицо. Но мне даже голову тяжело поднять. Язык заплетается и меня клонит в сон.

Я не помню, что говорила. Не помню, какие ответы давала. Всё прошло мимо меня.

Как и возвращение в дом матери. Как и последующие месяцы жизни. Пока я не узнала, что жду ребёнка.

Сейчас

Роман

Смотрю в белое лицо Саши. Она избегает моего взгляда. Смотрит куда угодно, только не на меня. Чувствует вину. Боль. Боится, что я снова начну винить её.

Но я… Испытываю стыд за то, что был груб. За то, что злился на Сашу всё это время.

Я понимал, что во всём виновата её мать. Но никак не мог понять, почему Саша давала показания против меня. По какой причине она предала. Я видел, что на суде она была не в себе. Видел, что она еле говорила. Я смотрел на неё и сдыхал от боли. От ярости. От неверия.

Моя Саша! Моя девочка лгала. Говорила вещи, которые не укладывались в голове.

И добила её мать, когда подошла, похлопала по плечу и с сочувствующей улыбкой сказала:

— А я тебя предупреждала, мальчик, что она далеко не так проста, как тебе кажется.

В голове сумбур, мысли никак не желают складываться.

— Саша… Та запись… Блять! — ору и бью ладонями по рулю. — Твоя мать преследовала меня. Она пыталась меня напоить, когда мы с парнями были в клубе. Ты тогда осталась с дедом, а мы праздновали день рождение Димы. Она так оказалась будто случайно. Но я знал, что она преследует меня. Пацаны видели, что она что-то подсыпала. Она записала наш разговор, а потом всё склеила так, чтобы всё выглядело правдоподобно.

Саша трёт лицо ладонями, горько всхлипывает.

— Прости меня. Я такая дура. Я безмозглая идиотка. Я не знаю, как ты сможешь меня простить. Как…

— Замолчи, — вскидываю руку и призываю к молчанию. — Всё в прошлом. Я должен был изначально сказать, что твоя мать пыталась затащить меня в кровать.

— А я не должна была верить… Я же знала, какая она…

— Роднее матери нет никого, Саша. И тебя загнали в ловушку. Она создала такую обстановку, чтобы ты просто не могла собраться с мыслями. На тебя давили. Тебя запугивали.

— Это не оправдание. Ты бы меня не предал.

Я смотрю в её лицо, на котором написано столько отчаяния и вины, что хочется взвыть. Как её переубедить? Как дать понять, что это всё чёртово стечение обстоятельств? Игра, в которой мы оба проиграли.

Вместо слов я просто перетягиваю девушку к себе на колени, целую в висок, втягиваю запах волос. Чувства разрывают на части. Чувство несправедливости, ярости, отчаяния. И облегчения. Я узнал правду.

Больно от того, что столько лет потеряли. Столько лет я потратил на ненависть.

Саша затихает. Берёт мою руку в ладошки, подносит к лицу и начинает целовать костяшки.

— Прости меня. Прости.

В груди всё сжимается от нежности, безграничной любви к этой хрупкой, но до безумия сильной девушке.

— Простил, Саша. Простил.