Глава 7

Александра

Ноги подгибаются в коленях. Мне везёт, я никого не встречаю на своём пути. В приёмной тоже никого нет.

Я прикусываю губу. Вытираю мокрые ладони о брюки. Прохожу к компьютерному столу, достаю из заднего кармана лист с данными. Несмотря на то, что я множество раз его читала, от волнения всё вылетело из головы. Логин и пароль подходят.

— Чёрт… Я не могу… — шепчу в отчаянии.

Я убираю руки от клавиатуры. Хочу заблокировать компьютер и уйти. Совесть мучает меня. Особенно мне тяжело от того, что я подставлю Мирославу.

Я уже тянусь к кнопке блокировки, но перед глазами всплывает лицо моего Влада. Серьёзное. Бледное и худое. Со впалыми щеками.

От мысли, что его не станет, я готова взвыть. Выбирать мне не приходится. Я выдыхаю. Дрожащими пальцами вставляю флешку. Мне кажется, что в коридоре кто-то идёт. Медлить никак нельзя. Отключаю голову и чувства. Я быстро захожу на почту, вбиваю адрес с бумажки и отправляю данные.

Слышу тяжёлые шаги, которые стремительно приближаются.

Я закрываю все окна на компьютере, вытаскиваю флешку, прячу в карман. Блокирую экран и залезаю под стол.

Я едва успеваю спрятаться. Слышу, что в приёмную уже зашли. Сквозь мелкую щель между столешницей и глухой задней стенкой стола вижу мужчину.

Рому.

Он хмурится. Озирается по сторонам. Дышит шумно, будто принюхивается.

Трясёт головой, будто пытается избавиться от навязчивых мыслей.

А я украдкой рассматриваю его. Красивый. Очень красивый.

Мужественная внешность. Тяжёлый подбородок. Тёмная щетина. Ровный нос. Широкие плечи и крепкий торс. Он переоделся после нашей встречи в лифте. Сейчас на нём чёрное поло и чёрные джинсы. Ткань верхней одежды подчёркивает мощные предплечья и крепкий торс. А джинсы не скрывают сильных длинных ног.

Красив. До спёртого дыхания красив.

Я закусываю нижнюю губу и с волнением скольжу взглядом по его фигуре.

Интересно, он занят?

Почему-то от этой мысли сжимаются кулаки. Стоит только представить, что эти широкие ладони могут обхватывать чужую талию или зарываться в волосы, хочется зарычать. Затопать ногами. И в груди всё неприятно ноет.

Роман уходит. А я, посидев под столом ещё минут пять, выползаю из кабинета, нервно оглядываясь. Никого, к моему огромному облегчению, не встречаю. Моего отсутствия на рабочем месте никто не заметил.

Дорабатываю оставшиеся полчаса и спешу в больницу к сыну. Открываю дверь со страхом. Застываю на пороге. Стою и смотрю, как поднимается и опадает грудь.

Влад спит. Редкие реснички, которые не выпали после химиотерапий, подрагивают, отбрасывая тени на бледные щёчки. Мой любимый мальчик.

Я не притрагиваюсь к нему, боясь, что сын проснётся. Он чутко и плохо спит. Чутко реагирует на все звуки.

Я с нежностью смотрю на его хрупкое тело, накрытое толстым одеялом. Он мёрзнет. Сильно мёрзнет последнее время. Моё сердце сжимается от любви и боли одновременно.

Он начинает дышать более размеренно, будто чувствует, что я пришла. Успокаивается. Я вскидываю взгляд на часы. Осталось всего десять минут до того, как закончатся часы посещения. Скоро нужно возвращаться домой.

А я не хочу. Но выбора нет. Нужно постирать вещи Влада, приготовить его любимый пирог. Я давно обещала.

Влад тихо шевелится во сне и приоткрывает глазки.

— Мама, — улыбается лучезарно и счастливо, замечая меня.

Я тут же кидаюсь целовать его ручки.

— Привет, родной. Я так соскучилась.

— Я тоже. Ты устала, да? — смотрит внимательным взглядом в моё лицо.

— Пустяки, — я отмахиваюсь. — Ничего страшного. Скоро мы с тобой проведём операцию и уедем на море.

— Давай лучше от бабушки уедем, — чуть качает головой.

Я закусываю губу. Ненавижу себя за слабость. За то, что так и не съехала от неё раньше. Ещё до того, как у Влада нашли болезнь.

— Конечно. Обязательно, мой хороший. Я тебе обещаю.

— Я её люблю, — хмурит брови и отводит взгляд. — Но… Она ругается постоянно. И не любит меня.

Я могла бы начать убеждать Влада в том, что всё совершенно не так. Но он слишком умный для своих лет. Мой сын чувствует чужие эмоции. Считывает, как с открытой книги.

И он прекрасно знает о ненависти моей матери к нему. Необоснованной. Гадкой. Прикрытой слащавой улыбкой. Она целует его. Делает вид, что заботится. А за закрытыми дверями кухни говорит постоянно, что он весь в отца. Оскорбляет его.

— Не расстраивайся, мама. Я просто это знаю. Она мне никогда не говорила.

— Прости меня, — я сцепляю кулаки и изо всех сил сдерживаю слёзы.

— Не вини себя. Я люблю тебя, мам. И принеси завтра, пожалуйста, книги. Я уже прочитал все.

Я смотрю на стопку из пяти книг у его кровати. Мой одарённый умный мальчик. Начитанный. Порой мне кажется, что он взрослее меня. Ответственнее.

— Хорошо. Завтра утром принесу.

— Тебе уже пора идти, — улыбается с грустью.

Я кидаю взгляд на часы и понимаю, что действительно пора. Склоняюсь. Целую любимое милое личико. Трусь носом о его лоб. Сдерживаю рвущиеся наружу слёзы.

Влад руками обвивает мою шею, целует в щёку.

— Люблю тебя, мама.

Я ухожу от него с огромным трудом. Хочется вернуться. Остаться на ночь. Не отходить от кровати.

Но я знаю, что нельзя. Нужны деньги на операцию. Нужно работать, чтобы обеспечить ему будущее.

Я спешу домой, не замечая никого вокруг. Погружённая в свои невесёлые мысли о здоровье Влада. Я не знаю, сколько ещё ждать донора. Я ему не подхожу. А мать отказалась даже сдавать кровь, чтобы проверить совместимость.

— Мама, я молю тебя. Пожалуйста. Это же твой внук, — я рыдала, ползая перед ней на коленях.

— А мне наплевать, — она смотрит на меня, кривя губы на холёном лице. — Это твой сын. Ты нагуляла его. Родила. Я была вынуждена терпеть его в своём доме. Тратить деньги на то, чтобы кормить. Скажи спасибо, что я тогда не отдала его в детский дом.

— Мама! — в отчаянии шепчу я.

— Этот щенок похож на своего отца. Такой же наглый взгляд. Он вырастит уголовником. Естественный отбор никто не отменял.

Я прикрываю глаза, из которых градом катятся слёзы. Я никак не могу понять эту ненависть к внуку. Бессмысленная. Ярая. Ненормальная. От кого бы ребёнок ни был, он не заслуживает такой ненависти. Такого презрения.

— Ты не поможешь?

— Нет.

— И денег не дашь?

— Я всё вложила в новый ресторан. Взяла кредит.

— Ясно, — говорю сухим безжизненным тоном.

Денег на операцию у неё нет. А на новую машину есть.

Подходящего донора нет. И я не хочу думать о том, что будет, если его не найдут.

На языке тысяча слов. Я ненавижу эту женщину. Презираю. Но молчу. Покорно молчу, потому что живу в её доме. Потому что она кормила меня, когда я только родила. И даже няню нанимала, чтобы она сидела с Владом, когда я училась и работала. Я всё ещё завишу от неё материально. Была бы я одна, давно бы ушла, громко хлопнув дверью. Но все деньги уходят на лекарства. Лечим мы одно, а гробим другое. Зарплата уходит только на лечение.

Поэтому я молча поднимаюсь и ухожу наверх.

Я плетусь домой, едва переставляя ноги.

Я устала. Безумно сильно устала. Я вижу, как тяжело Владу. Лекарства. Процедуры. Обследования. Вместо счастливого детства и игр с друзьями он почти постоянно пропадает в больницах.

Он родился раньше срока из-за того, что меня сбила машина. Его едва спасли. Он всегда часто болеет. Но полгода назад диагноз убил меня. Рак.

Я подхожу к забору дома, смотрю на особняк. Холодный. Безжизненный.

Я ненавижу этот дом. Ненавижу район. Я мечтаю о небольшой квартире с уютной кухней, где мы с Владом будем выращивать цветы на подоконнике. Где мы не будем зависеть ни от кого.

Я склоняюсь над сумочкой, чтобы достать ключи. И вскрикиваю испуганно, когда на плечи ложатся чужие руки.

Я не успеваю опомниться, как оказываюсь прижатой к бетонной стене спиной. Оказываюсь в положении полной беспомощности.