Глава 15. Пятерка кубков

Глава 15. Пятерка кубков

«Некий Прохоренко В., селянин, представ пред судом по обвинению в многоженстве, не стал отпираться, равно же раскаиваться в совершенном преступлении. Но обратившись к присяжным, сказал, что лишь исполнил долг свой пред людьми, ибо война забрала многих мужчин, а потому женщины молодые и здоровые не имеют иной возможности познать семейное счастие, кроме как вступив или во связь греховную, или в порицаемую законом…»

«Поленицкий вестник»

В участок Бекшеев все же заглянул. И был встречен мрачным взглядом Сапожника, который устроился у самой двери. Сел, вытянув ноги в проход. И убрал их нарочито медленно, при этом на Бекшеева глядел выжидающе.

Злить пытается?

- Где в грязь вляпался? – поинтересовался Бекшеев, потому как ботинки Сапожника покрывал толстый слой рыжей глины.

- Да тут…

- Этот?

- Спит, - Сапожник качнул головой. – Притомился.

И снова глянул, ожидая.

Ну да… княжич не выглядел настолько уставшим, чтобы уснуть в камере.

- Приходил кто?

- Сомов, - Сапожник потянулся. – Требовал отпустить.

- А ты?

- А я человек маленький, - улыбка стала широкой. – Мне что велено, то и делаю. Велено стеречь, я и стерегу. Прочее же пущай с начальством решает.

Глаза у него серые, ясные. А в них насмешка. Над Бекшеевым?

- Хорошо.

- Отпустишь?

- Куда? Тем более, если спит человек. К чему тревожить.

Кивок.

И ноги убираются с прохода. А сам Сапожник потягивается, нарочито медленно. Снова странно. Форму он не носит, а этот пиджачишко из темно-рыжего сукна смотрится, будто с чужого плеча. Лацканы засалены, рукава не лучше.

Рубашка синяя измята, и пуговичка верхняя оторвалась.

- Поговорим? – предложил Бекшеев. – Если желание есть.

- Нету. Но ты же не отстанешь?

- Не отстану.

- Папенька послал?

- Нет.

- Точно? – легкий прищур.

- Силой клянусь. Я тут по другому делу. И… парня убили. Знаешь?

Осторожный кивок. И Сапожник поднимается, очень медленно, текуче.

- Все-таки убили?

- Убили, - подтвердил Бекшеев, вглядываясь в лицо.

Одутловатое. Пухлые щеки. Мягкий подбородок. Веки оплывшие так, словно Сапожник пил несколько дней кряду. Но не отпускает ощущение, что это тоже – маска.

- Не тут, - он убирает руки в карманы и горбится, отчего нелепый пиджачок поднимается горбом. – Мое почтение матушке.

- Вы знакомы?

В деле этого не было. Но Сапожник кивает. Пауза недолгая, в два удара сердца.

- Вытянула, - нехотя говорит он. – Помогу, чем смогу.

Он идет, слегка подволакивая правую ногу.

- Колено, - поясняет, хотя Бекшеев не задает вопросов.

А на улице сумерки. Быстро тут. И похолодало ощутимо. Ветер налетел, пронизывая пальто насквозь. Вот тебе и шерсть лучшего качества. А вот Сапожник накинул на плечи куртенку, тоже грязноватую, явно поношенную.

- Одежку б тебе сменить, - сказал он, глядя снисходительно. – А то загнешься раньше времени.

- Сменю, - пообещал Бекшеев, сдерживая дрожь. – Куда идем?

Здание участка располагалось на пересечении двух улиц. Этакая башенка в три этажа. Серый камень. Ни колонн, ни барельефов, только все тот же местный плющ с сизоватыми, словно инеем покрытыми ветвями.

- Тут недалече.

Сапожник и вправду весьма бодро пересек пустую улицу, чтобы втиснуться в узкий проход между домами. И там уже вывел в… сад? Если и так, то весьма заброшенный.

Зато лавочка имелась.

- Садиться не советую, - предупредил Сапожник. – Задницу отморозишь, а госпоже целительнице потом возись.

И опять обидно.

Как с мальчишкой, право слово. Может, в этом и проблема, что видят в нем именно мальчишку, решившего поиграть в большое начальство. Ну да, для них Бекшеев – чужак.

Тот, кто не был.

Не видел.

Не…

- Злишься? – с каким-то болезненным интересом спросил Сапожник.

- Злюсь.

- Маг?

- Аналитик.

Скрывать смысла нет, Зима все одно скажет своим. А если так, то завтра все будут знать. Если уже не знают.

- Сослали? Или сам?

- Сам. После болезни. Или в отставку. Или вот. Что это за место?

- Да так… старый дом. Я живу, - он мотнул головой. – Тихий. Очень. Дом не люблю, а тут вот дышится.

И он сделал глубокий вдох.

А потом вовсе куртку сбросил на скамейку. Следом и пиджак отправился. Бекшеев молча наблюдал, ожидая продолжения. На землю мятым комом полетела рубашка. И только оставшись в нательной майке, Сапожник успокоился.

- Штаны не будешь?

- Приступы. Долго… тяжело в помещении. Начинает казаться, что стены давят. Давят и давят… тебя когда-нибудь хоронили живьем?

- Нет.

- Повезло.

Что там было такого, в его жизни? Спросить? Или… нет, еще не время.

- Думаешь, кто из наших Мишку? Славный паренек. Добрый. Тут войны почти и не было… - Сапожник повел плечами.

В саду темно. Ни фонарей, ни окон, луна и та ныне слабая. Но все одно видно, что плечи Сапожника покрывает сеть мелких шрамов. Будто… будто кто-то вырезал на теле узоры.

- Думаю, - Бекшеев оперся на трость. А дышалось и вправду легко. Свободно. Чуть примораживало, и воздух от этого мороза сделался звонким и отчего-то сладким.

Его хотелось пить.

И холод не мешал.

- Шею ему сломали. Кто-то, кого он подпустил близко. Тебя подпустил бы?

- Не уверен. Меня… опасался.

- Почему?

Сапожник поднял руки и потянулся, выгнулся до хруста в костях.

- Чуял. Чутье у мальчишки имелось.

- У него деньги нашли. Три рубля.

- Много.

…состояние Сапожниковых давно исчисляется миллионами. Хотя по нему и не скажешь.

- Для наших мест, - уточнил Сапожник. – И для него. Яжинский их крепко в кулаке держал.

- И денег бы не дал?

- Не на глупости.

- Что за глупости?

Недолгое раздумье. И все же Бекшеева сочли годным, чтобы сказать:

- Видел его. В лавке. Хомутовой.

- Поясни.

- Держит. Тут. Не из первых, но лавка чистая. На Малой Рыбацкой. Мыло хорошее. Гребни. Шпильки. Для волос всякие такие… разные. Штучки. Женские.

- И что он там делал?

А главное, что в этой лавке самому Сапожнику понадобилось?

- Есть у меня… - он слегка поморщился. – Знакомая… просто знакомая.

- Я не спрашиваю.

- Спрашиваешь. Женщина… отец не одобрит, - он подобрался весь, явно готовый защищаться.

- Я не обязан отчитываться твоему отцу. О твоих знакомых. И… может, ты зря? К нему так?

Волосы Сапожник стрижет коротко. А шрамы останавливаются на шее. И поворачивается к дому, который виден темной громадиной. Он слишком велик для одного человека. А Сапожник молчит. Перекатывается с пятки на носок и обратно. Это мерное движение завораживает.

- Мальчишка с Хомутовой говорил. И каталоги лежали. Выбрал он что-то.

Подарок?

Явно для женщины. Для очень особенной женщины, на которую не жаль потратить три рубля.

- Он рубль оставил ей.

Четыре, получается.

- А где он взять деньги мог? – если уж разговор пошел. И Сапожник останавливается. Выдыхает. Кажется, говорить о других ему много проще.

…та его подруга, она наверняка из мещан.

Не лезь.

- Не знаю, - Сапожник покачал головой.

- А предположить? Теоретически. Вот… ты парень, который влюбился.

Смешок.

- И хочешь сделать даме подарок. Но не простой, не ракушку с берега, а что-то серьезное…

- Она не из своих.

- То есть?

- Девушка эта. Своим бы как раз ракушку. Или вот мыла… мыло стоит двадцать копеек. Тридцать, если совсем хорошее. С Большой земли.

Надо же, какая осведомленность.

- Ленты и вовсе десять, а если брать из тех, что в остатках, то и того дешевле. Гребни… самый нарядный – полтора рубля. С перламутром. Такие рыбаки берут, когда о намерениях заявить желают. Тут, - уточнил Сапожников. – И те, которые из местных, были бы рады.

- А он заказывал что-то из каталога?

- Дорогое.

- Может, просто сильно влюбился?

В пятнадцать-то лет иначе не бывает.

- Может. Но… не просто. Все влюбляются. Но обычно хватает того, что в лавке. А ему особый подарок. Кому?

Надо бы выяснить.

Или нет?

- Предположения?

Пожатие плечами. Стало быть нет. Интересно, почему Зима… хотя, она не знала, что парень был в этой вот лавке.

- Хорошо. А деньги? Допустим, он влюбился. И в девушку, за которой ухаживать не так просто. Верно?

Кивок.

- Но на подарок нужны были деньги. Отец бы ему не дал.

- Не на гребни.

- Именно. Тогда откуда он их взял? Вот ты, куда бы пошел?

Сапожник опять задумался.

- Не в рыбаки, - произнес он. - Это время. И от Яжинского бы не скрыть. Или сам бы понял, или донесли бы, что пацаненок в чужой артели. Тут свои. Разносчиком? Тоже нет. Тоже время. А у него и дома работы хватало.

- Значит, он нашел такую, которая не требовала много времени?

И приносила относительно неплохой доход, что уже навевает нехорошие мысли.

- Дерьмо, - с выражением произнес Сапожник. – Вот… придурок.

Мертвый.

Мертвый наивный мальчишка, с которым случилась большая любовь. С Бекшеевым вот не случилось. Не успел, наверное. Не считать же любовью Настасью Ольскую, с которой он в переписке состоял, а потом как-то вот…

А о жене и говорить не след.

Жена, она не для любви. Статус. Положение. И просто принято так. Нет, и вправду дерьмо.

- Контрабанда? – предположил Бекшеев.

- Лодка у него была, но… что отсюда возить кроме рыбы-то? – Сапожник поднял рубашку. – И сюда нечего.

- Зелья…

- Какие? Опиум тут в аптеке есть. Доктор выпишет, если надо. Да и… особо никто не балуется. Стимуляторы? Их попробуй достань. И денег стоят немалых. Кому их тут потребять?

Вот и Бекшееву тоже было бы интересно.

- А если наоборот?

- Нет, тут ни мак, ни прочие серьезные травы не растут. Климат не тот. Золото? Что с ним на Дальнем делать-то? Как и с камнями. А табак, вино и прочие штуки паромом проще. Лодка много не возьмет, да и… нет, Яжинский заметил бы, что лодку брали. Другое что-то.

Но что?

Проклятье. Как же не хватает информации. Просто катастрофически не хватает.

- Я порасспрашиваю, где Мишку видели, - Сапожник накинул пиджак. – Может, что и получится.

- Спасибо.

- Не за что. Ты… вроде нормальным кажешься.

Почти признание.

- И матушке поклон.

- Зайди, - попросил Бекшеев. – Она будет рада.

- Думаешь? – в голосе теперь звучало сомнение. – Я… не самым благодарным пациентом был. Да и сейчас характер не лучше. Тому, кто уже умер, тяжело возвращаться к жизни.

- Но иногда приходится.

- Ты это… Сомов порой орет, но в целом мужик неплохой. Будет давить, то и выпусти.

Куртку Сапожник поднял и тряхнул.

- Ты ведь не пьешь, - четко осознал Бекшеев.

- Я? А… нет. Это Барин у нас любитель. Но меру знает. А мне нельзя, - Сапожник постучал по виску. – Блок стоит… и не надо его трогать. А то мало ли.

Он переминался с ноги на ногу, уже явно тяготясь, что разговором, что обществом Бекшеева. И голова то и дело поворачивалась к дому.

Кто там ждет?

И ждет ли?

- Выпусти, - повторил Сапожник с нажимом. – Если мальчишка понял, то уберется с острова.

- А если нет?

Улыбка была широкой и радостной.

- Ну и сам виноват тогда… наши за ним присмотрят.

Это совсем не успокаивало.

- Я пойду?

И не дожидаясь ответа, Сапожник развернулся и как-то быстро заковылял к дому. Сейчас стала вдруг отчетливо заметна его хромота.

А ведь… могла ли она стать помехой? Или же… Бекшеев вот сумел как-то и вниз сойти, и подняться по скалистому берегу. Непросто. Больно. Но смог. А вот Сапожник?

В участок Бекшеев вернулся и спустился в подвалы, которые переоборудовали под камеры. Правда, судя по тому, что в одной камере стояли бочки, а в другой высилась стопка серых матрацев, с преступностью на Дальнем дела обстояли не ахти. Перед третьей камерой на стульчике устроился Барин.

- Доброго вечера, - вежливо сказал он и даже подняться соизволил.

- Караулите?

- Скорее приглядываю. Очень уж… беспокойный молодой человек, - голос у Барского был низким, обволакивающим. – И неуклюжий. Суетится. Падает. Бьется. Себе вредит. Как бы не вышло чего.

И столь искренняя забота в нем звучала, что Бекшеев даже почти поверил.

- Сволочь! – а вот княжич не спал. Он забился в дальний угол камеры, прижав к груди оловянную тарелку, будто желая за нею спрятаться. – Это все он! Думаете, вам с рук сойдет… да мой отец… он вас всех…

- Вдруг да самоубиться вздумает? – теперь в этом вот бархатистом голосе звучала надежда.

- Не дождетесь…

И княжич добавил пару слов покрепче.

- Уйти? - Барский умел чувствовать момент.

- Тут… поужинать где будет?

Чуялось, домой в ближайшее время попасть не получится.

- Можно в корчму позвонить. Наши там столуются. И кормят неплохо, и недорого выходит. Заказ сделать?

- Будьте любезны.

- Сюда? Или…

- Сомов вернется?

- Всенепременно.

- Тогда сюда.

- Позвонить?

- Сомову? Да, скажите, что я тут буду… ждать.

И вправду стоило переговорить, потому как эта суета, напрочь несвоевременная, изрядно выводила. Барский ушел. А вот княжич, поднявшись, как-то осторожно, бочком, приблизился к решетке.

Мда, в прошлый раз он выглядел куда целее.

- Где это вы так упали? – поинтересовался Бекшеев, опускаясь на освободившийся стул.

Теплый еще.

- Упал? Я не падал! Меня избили!

- Да что вы такое говорите, - Бекшеев покачал головой. – И как же так получилось?

- А то вы не знаете.

- Я знаю, что вы незаконно проникли в дом. И угрожали женщине. Слабой. Беспомощной. Ко всему герою войны… вы знали?

- Да срать я…

И высунув руку через решетку, изобразил весьма характерный жест.

- Вы все поплатитесь. Слышишь, ты… ты вообще кто таков?

- Бекшеев, - спокойно представился Бекшеев. – Алексей Павлович. Особый отдел.

Рука убралась.

За спину.

Все-таки интересно наблюдать за реакцией людей. Знал бы он, что при этом отделе Бекшеев только числится ввиду того, что выбыть из личного состава можно лишь ввиду скоропостижной кончины.

Но мальчишка не знал.

А про отдел слышал. Много. Всякого. И далеко не все было неправдой.

- Отец… мой отец…

- Знаю. Фигура весьма известная, - Бекшеев поставил трость между ногами. А все-таки побаливает левая нехорошо.

У Сапожникова – правая. И не факт, что болит. Как он сказал? Колено?

- Настолько, что давно внимание привлекла.

- К-какое?

- Всякое, - Бекшеев пожал плечами. – Ты зачем сюда полез, придурок?

Мальчишка вспыхнул. Но сдержался.

- Она… она что-то там написала! И теперь все на меня… смотрят, как… приглашать перестали. А матери так и написали, что лучше меня отослать. Меня! Из-за… из-за какой-то гадалки! Бредней её! Я и не сдержался! Да ничего бы я ей не сделал! Так, поучил бы маленько, чтобы знала, на кого пасть разевать.

Он выдохнул и шею потер.

- Я заплачу… и отец. Пусть скажет, сколько…

- Думаешь, все вот так можно решить? Деньгами и связями?

Молчание.

Думает. Потому что так и решал. Если не с рождения, то уже потом, после войны. Войну он и не помнит, ему сколько было? Да и наверняка Гельшь семейство свое вывез. И сам он не из тех, кто на передовую полезет. Во всяком случае, пока там, на передовой, нет ничего, кроме смерти.

Это уже потом, после, пойдут эшелоны с «возвращенными» ценностями.

…в последних раскладках фамилия Гельша мелькала. Кто-то да должен был заняться им. И наверняка занимается.

- Они не нуждаются… кстати, твой отец, помнится, был знаком с Одинцовым?

- Ну…

- Гну. Зима Желановна – его жена. Бывшая.

- И что?

- И, что куда серьезней, напарник. Тот, с которым он войну прошел. Как думаешь, если он узнает, что ты её обидел? Сильно расстроится?

Недоумение в глазах. Неужели… глупость? Или скорее совсем иной порядок. Иные правила. Те, что свойственны почтенному купечеству, но для света далеки. И в них, в правилах, никто не будет беспокоиться о какой-то там бывшей жене.

И ладно. Бекшеев в воспитатели не нанимался.

- Деньги им не нужны, - вздохнул Бекшеев.

- А что нужно?

- Понятия не имею.

- Я все равно отсюда выйду!

- Конечно, выйдешь.

- Завтра!

- Может быть, и завтра. И если в твоей голове есть хоть капля мозгов, ты вернешься домой. Сядешь на паром и забудешь про Дальний.

Не забудет. Его еще никогда… что? Не унижали? Не били? Не позволяли ощутить собственную беспомощность?

И теперь это вот чувство мешает. Оно, что заноза в душе.

Пускай.

За поганцем присмотрят, а что произойдет дальше… кто там говорил, что против судьбы не пойдешь?

- Я выйду! – повторил княжич.

- Выйдешь, я же сказал. Но пока ты тут, может, расскажешь, что такого находится на улице Красильников? Дом пять? В подвале. Во втором подвале.

Краска схлынула с лица княжича. И в глазах его… страх?

Ужас?

- Вы… вы от… это не мой дом! – впрочем, спохватился он довольно быстро. – Я вообще понятия не имею, что там находится! Провокация! Мы будем жаловаться на произвол и…

Бекшеев поднялся.

- Не хочешь, - сказал он. – Не говори. Сами посмотрят.

Он бросил взгляд на часы и уточнил.

- Скорее всего уже смотрят.

Никто, в здравом уме, не пройдет мимо предсказания Провидицы. Даже бывшей.