Глава 17. Башня

Глава 17. Башня

«За масленицу с 12 по 19 февраля, в целях борьбы с самогонкой, полицией было проведено 111 обысков, отобрано 149 четвертей самогонки и 4 бочонка, составлено 40 протоколов за пьянство и 95 на самих самогонщиков».

«Протокол».

- У тебя получится, - сказала Софья.

Она переоделась, сменив одно глухое черное платье на другое.

- Что именно? – я подавила зевок и потянулась. Мать моя, мышцы хрустят и вообще чувство такое, что еще немного и рассыплюсь. Из кресла я вывалилась на пол и уже там выгнула спину.

Одежда грязная.

Я не чище.

А могла же как нормальный человек, до кровати добраться.

- Не знаю, - Софья устроилась за столом.

С картами.

- Но они говорят, что у тебя получится.

- Ага, - вот только мудрых карточных советов мне не хватает. Хотя ворчу. И кофе чуть примиряет с действительностью. Горячий и сладкий. – Время?

На часах почти десять.

Твою же ж… я не просто проспала. Я адски проспала.

- Почему не разбудила?

Спрашивать бесполезно. А вот поспешить стоит. В душ я не успеваю, но одежду сменю. Бекшеев зол будет. Если… если без меня не отправился.

А мог бы?

Мог. Я бы отправилась. Вот…

Переодевалась я так быстро, как могла. А уж до участка долетела во мгновенье ока. Даже почти не запыхалась.

- А я вам говорю! – громкий голос Сомова пробивался вниз, и Ник-Ник прижал палец к губам, а очи воздел к потолку, который давно бы стоило побелить. – Вы немедленно освободите юношу!

- Давно? – шепнула я.

- Барин говорил, что еще вчера, - Ник-Ник выглядел донельзя довольным. – Но вчера они вроде как договорились, а вот сегодня опять что-то заявился… этот твой…

- Не мой.

- Да ладно… не будь дурой, лови момент. Вроде ничего такой, хотя помятый. Зато по шмотью видно, что не с пустою мошной…

- Ник! – я нахмурилась.

- Так и помрешь, гордой и одинокой. Сегодня вот приперлись. Сперва этот… новый наш. Потом толстый такой и с ним еще двое. Мордастых. Что-то там говорил, но видать не то, если из кабинета его выпнули.

- В смысле.

- Да в прямом. Пинком под жирный зад, - Ник-Ник хихикнул. – Бекшеев еще сказал, что если толстый снова попробует, то сядет в соседнюю камеру. Правда, я не понял за что, то ли за взятку, то ли еще за что.

Камер у нас не так, чтобы много. Надо будет предупредить начальство, чтобы угрозами не разбрасывалось.

- Ну этот ушел, а наш велел к тебе кого послать.

- Чего не послали?

- Так… а кого? Медведь у этого вон. Сапожника нет, Барского нет, смену сдал и свалил. Молчун и Лютик с Ниночкой отправились.

Проклятье… я же хотела проводить вчера. Честно хотела.

- Отбыли?

- А то… Молчун к вечеру возвернутся должен. А пока вот так. Ну а где Тихоня бродит, так оно вообще только богам ведомо.

- И поверьте, я найду на вас управу! – возопил Сомов. – Вы не имеете права без оснований…

Я вздохнула. И направилась к лестнице. А Ник-Ник выбрался из-за стойки и за мной увязался. Как пить дать подслушивать станет.

Ну и пусть.

Стучать я не стала, просто открыла дверь и отметила, что ничего-то не поменялось. Будто Медведь вышел.

- Доброго дня, - сказала я ну очень вежливым тоном. – Андрей Павлович…. Александр Парфенович.

Сомову я тоже поклон отвесила. Он у нас самолюбив болезненно, да и злопамятен, хотя, конечно, обычно и самолюбие, и злопамятность свою сдерживает.

- Доброго, - градоправитель изобразил вымученную улыбку. – Зима Желановна! Ну хоть вы скажите этому невозможному человеку, что дело, конечно, до крайности неудобное, однако…

- Боюсь, я пришла сказать этому невозможному человеку, что подследственного отпускать никак нельзя.

Зевок я подавила.

А вот в животе заурчало этак, превыразительно.

- Заберут его, - добавила я.

Не то, чтобы у нас с Сомовым вражда. О нет, он политик старый, толковый, не один год на посту, так что давно уже умеет со всеми дружить. Но то, что меня недолюбливает, это ощущается. Но я не обижаюсь. Взаимно же ж.

- Одинцов звонил. Ночью, - я все же не справилась со вторым зевком. – Велел не выпускать. В доме трупы нашли. Пять. Пока. Но думает, что больше.

- Т-трупы? – Сомов слегка нахмурился. – Чьи?

- Женские вроде как. Но будут разбираться. А пока разбираются, то… оно вам надо в эти дела лезть?

- Князь…

- Думаю, князю тоже вопросы зададут. Пока велено придержать, чтобы не сбежал. Денька на два, думаю. Пока не прибудут…

- Это… это какая-то ошибка. Чудовищная ошибка, - Сомов вытащил платок и отер лоб. – Такой… приятный молодой человек.

Мы с Бекшеевым переглянулись. Это он про княжича что ли?

- Наверняка… вы уверены?

- Следствие… идет, - осторожно заметил Бекшеев.

Сомов закивал. И платок аккуратно сложил.

- В таком случае… что я могу сделать? Как-то… пообщаться… с молодым человеком. Заверить его, что… что все будет хорошо.

Ну да, а он возьмет и заверится.

- Тем более, что его батюшка был так обеспокоен… да, я хочу убедиться, что мальчик жив.

Мальчик?

Молчу. Вот проявляю взрослость и разумность, и молчу.

- Не вижу в том проблемы, - Бекшеев оперся на тросточку и поморщился.

- Я провожу, - предложила я. – Если хотите.

- Будьте… любезны.

Буду. Куда я денусь.

Ник-Ника за дверью не обнаружилось, зато внизу сидел давешний толстячок с портфелем. И пара мордоворотов с характерно-равнодушным взглядом. Интересно, где они вчера были-то? Или княжич решил, что со слепой бабой и без охраны управиться?

- Доброго дня, - сказала я, решив, что буду сегодня вежливой. Насколько это возможно.

И толстячок встрепенулся. А в глазах его появилась надежда. Правда, не совсем понятно, на что он надеялся.

- Зима Желановна… - слегка замялся Сомов, явно не желая встречаться с этим вот. – Позвольте представить, Окрестов Епифан Сигизмундович, доверенное лицо князя. И может, вы с ним дальше сами? Все-таки это его… подопечный. А у меня дела. Да, да, дела…

Как любой политик, Сомов в совершенстве обладал умением вовремя покидать сцену. И сейчас поспешно заверил Окрестова, что несказанно рад знакомству и сделал все возможное и невозможное, однако…

В общем, я даже не поняла, в какой момент Сомов убрался.

А Окрестов остался.

- Значит, все-таки… - сказал он с какой-то обреченностью. – Князь… будет очень недоволен.

- Сочувствую.

- И вами в том числе. Он… привык получать, что хочет.

Я пожала плечами и уточнила:

- Так вы идете?

- К-куда?

- Вниз. Сомов вот обеспокоился. И желает убедиться, что ваш княжич жив и все такое.

- Может быть все-таки… князь умеет быть благодарным и… - он махнул рукой, видно, сообразив, что смысла в уговорах нет, и сказал: - Ведите.

Я и повела.

Его.

Сопровождающие, конечно, качнулись было, изъявив желание тоже убедиться, но Окрестов махнул рукой и они остались. И уже там, на лестнице в подвал, он заговорил снова:

- Княжич… он весьма непоседлив. Эксцентричен.

- Выражаясь проще, обнаглевший от безнаказанности придурок.

Который настолько уверился в своей исключительности, что… стал убивать? Нет, Софья-то адрес назвала. И женщин там нашли. Но справедливости ради пока не ясно, как с ними связан княжич и связан ли вовсе?

Ну да Одинцов разберется.

Или кто там занимается этим делом.

Я толкнула дверь. И отступила.

- Прошу. Если хотите говорить, то говорите…

Окрестов вошел бочком, почему-то глядя на меня с подозрением. Думает, и его запру? Оно, конечно, можно, но в отличие от княжича я края видела.

- Простите! – донесся голос. – Это… это шутка такая?

- Какая?

- Где княжич?!

Я вошла. И поморщилась, до того тяжело резко пахло внутри апельсинами. И главное, февраль-месяц, какие апельсины? Чихнула вон даже. А потом увидела.

И… твою ж мать. Камера была. И очевидно, что ночью она не пустовала. Матрац. Старое покрывало комом. Шуба вторым. И… никого.

Что за…

Я дернула дверь. Открыта. А главное… пахнет резко. Апельсиновым маслом, которым решетку натерли.

- Вот… скотина.

Бекшеев, услышав про исчезновение княжича, все же лично спустился в подземелье. Хмурый. Раздраженный настолько, что Ник-Ник притих.

Апельсины.

Ненавижу апельсины. И главное, кто-то же знал…

- Где господин Гельшь? – толстяк стоял, заламывая руки.

- Вот именно, где? – Бекшеев развернулся к нему, и Окрестов застыл под тяжелым взглядом.

- Я не знаю!

А ведь не врет. Кажется, не врет. Может, и вправду не знает. Бледен и нервозен. И пальцы царапают темную кожу портфеля. Я чихнула и вышла-таки. Еще немного и нюх потеряю.

За мною ужом выскользнул Ник-Ник.

- Кто? – спросила я тихо.

- Понятия не имею. Вот те крест! – он широко размахнулся. – Нет, честно. Я вчера от Яжинского поздно вернулся, сюда вообще не заглядывал, сразу домой. Ну а утром… я пришел, а Барина уже того. Ну, проспал маленько, с кем не бывает-то?!

И вправду.

- Барин тебя не дождался?

- Когда он кого дожидался. Время вышло и свалил себе. Вон, даже дверь не запер.

Это не показатель. Дверь в участок никогда не запирали. Нужды не было. До сегодняшнего дня.

- А ты не спускался?

- На кой оно мне?

И вправду, на кой.

- Ночью тут только Барский был. Может, он? – предположил Ник-Ник.

Кто-то из своих. Определенно из своих. Кто-то, кто знает, насколько я ненавижу апельсины.

- Вот… сволочь.

Это я про княжича.

- Боюсь, - Бекшеев услышал. Он вышел к лестнице и поглядел на нее мрачно, как на врага. Тросточка цокнула о камень. – В этом есть доля моей вины. Я спросил у него про тот дом.

- И?

- Княжич испугался.

Стало быть, все-таки связан. С домом. С трупами.

- Сказал, что ничего не докажем.

Хрена с два.

- Потом что?

- Потом приходил Сомов, - Бекшеев замолчал и отступил к стене, пропуская возмущенного толстяка. Тот по лестнице взбежал с нехарактерной для его комплекции ловкостью. – Мы говорили. И мне показалось, что он меня понял.

Он-то понял. Вчера. А сегодня с утра его, надо полагать, побеспокоил самолично князь Гельшь. И Сомов решил, что вчерашние договоренности можно пересмотреть. С ним такое частенько случается.

Политик, что уж тут.

- Надо бы приглянуть, - потянул Ник-Ник, проводив поверенного хмурым взглядом.

- Бесполезно, - Бекшеев покачал головой. – Если он знает, где мальчишка, то точно не сунется. А если нет…

То смысла следить немного.

- Кто-то из своих, - я опять чихнула и вытерла нос рукавом.

- Когда я ушел, тут оставался Барский.

- Его дежурство, - Ник-Ник кивнул.

- Мог он?

Ник-Ник поглядел на меня. Я на него. Думать о таком не хочется, но… Барский.

С Барским мы познакомились в госпитале. Медведь тогда еще болтался между жизнью и смертью, не способный разобраться, куда ж ему надо-то. Одинцов лежал с истощением. Я… я тоже была близка к тому.

Софья впала в глубокую тоску, взвалив на себя вину за все и сразу.

А Барский играл на гармошке. Как же это бесило… госпиталь устроили в чьем-то особняке, в парадной зале. Мраморный пол, колонны в потолок. Лепнина. Позолота.

И кровати длинными рядами. Кто-то спит. Кто-то стонет. Кто-то тихо отходит во сне. Меня постоянно выворачивает, потому как шею магу я свернула, но и он не ушел с пустыми руками.

Одинцов то и дело впадает в забытье, начиная говорить с матушкой.

И этот…

Гармошка.

Чтоб Барский еще играть умел. Так нет же, возьмет с утра и пиликает, пиликает, откладывая в сторону лишь когда пожрать приносят. И я начинаю ждать обеда. Не потому, что голодна – еда в теле все одно не задерживается – но просто ради тишины. Мне так хочется тишины.

Тогда я с кровати-то встала лишь затем, чтобы взять подушку и добраться до той койки, на которой лежал Барский. И его гармошка. Я надеялась накрыть его голову подушкой и придавить.

Хорошенько так.

И главное, почти добралась.

- Бесит, да? – Барский не дал мне упасть. Придержал за локоток и позволил сесть рядом. А потом сунул в руки кружку с остывшим чаем. – Пей. Помогает.

Чай был сладким до того, что сводило зубы. Но как ни странно, я сделала глоток и… и меня не вырвало. Впервые за всю неделю – не вырвало.

А он поднял гармошку и запиликал.

- Я тебя все одно удавлю, - пообещала я тогда.

- Ага, - он убрал её ненадолго. – Если силенок хватит.

- Зачем ты это делаешь, - Одинцову хватило сил только, чтобы набок повернуться.

- Это бесит. Всех.

- А смысл?

- Человеку, которого что-то бесит, помирать уже не хочется.

Это был очень альтернативный метод лечения и…

…у самого Барского что-то там не ладилось. Внутри. Под магическую мину попал. Видимых повреждений нет, а тонкое тело покорежило.

Я помотала головой.

И выдохнула честное:

- Не знаю.

А Ник-Ник, глянув на меня с жалостью, сказал:

- Еще как мог.

Ник-Ник Барина недолюбливал. И если сперва еще это в глаза не бросалось, то уже потом, в имперском госпитале, где мы все оказались в конечном-то итоге, его неприязнь выбралась из тени.

Дело даже не в Барском.

Дело в женщинах.

В тех нарядных, таких удивительно чистых медсестрах, что улыбались на шутки Барского. А Ник-Ника будто не замечали. И в пухлой тете Клаве, поварихе, лично приносившей Барину обед, когда того скрючивал очередной приступ.

В докторе Негрецкой, что повадилась проведывать Барина трижды в день.

В остальных, тянувшихся к нему, хотя сам-то Барский женщин будто и не замечал.

Теперь вот в глазах Ник-Ника мелькнуло нечто, похожее на сочувствие.

- Она добрая, - сказал он Бекшееву. – И еще собака. А собаки стаю не бросят. Даже такую поганую.

Он сплюнул бы, но не стал. Сгорбился. Глянул на лестницу, что вела наверх. Подумалось, что участок пустой, загляни кто… кто?

Кому тут что от полиции надо?

- Барского бабы любят. А он любит деньги. Очень любит. И жить, ни в чем себе не отказывая. Костюмчики вон, на Земле шьет, под заказ. И ткани – не нашинское сукно. Рубашечки его батистовые. Запоночки. Откуда золотишко?

Ник-Ник руку сжал. И разжал.

- Их пятеро в бригаде было. А выжил только Барский… чудом вроде как.

- И в этом виноват? – не выдержала я.

- Да нет… там дело мутное. Фрицы, как отступали, мины ставили. В школах. В домах. Мосты там или госпитали, банки… да все, почитай. И из того городка польского они очень быстро уходили. Наступление же вовсю развернулось. Так вот… был банк. И были мины, которые вроде как обезвредили. А потом бах и четверо в хранилище полегли. Барского же только взрывною волной задело.

- Так, что сам едва не издох.

- Это да… только зачем он потом, уже после войны, возвращался туда? Приятелей проведать? Цветочки на могилку возложить? А сразу оттуда на Дальний рванул, хотя мог бы в столице остаться. Выбрать любую бабу из тех, что за ним вились. Он же ж смазливый, только свистни. Но нет, на Дальний полез. А знаешь почему? Да потому что ни ты, ни Медведь, ни остальные… мы не задаем ненужных вопросов.

Это да.

И… могло бы быть правдой?

Могло бы. Мародерство… скажем так, не приветствовалось. Да и если бы поймал кто на грабеже, могли бы и под трибунал отправить. Но это если бы поймали.

А так…

Война. Всякого хватало.

- Думаю, они тогда много хранилищ… разминировали. А списки, чего там было, не всегда имелись. Так что… была у Барского нычка. Но ни одна не вечная. А к жизни красивой он привык. Поэтому, если бы ваш княжич предложил правильную сумму, Барский пошел бы навстречу.

Ник-Ник замолчал.

А я…

Тошно. Я и думать о таком не хочу, но не получается. Барский… он не знал про тот дом. Про трупы. Про… зато мог решить, что мальчишку все одно выпустят. И если так, то какая разница, раньше или позже? Особенно если пару часов свободы могут принести ему выгоду.

Я помотала головой.

- Проверить легко, - сказала я спокойно.

- И как?

- Масло. Апельсиновое. На редкость цепкий запах. И если это Барский, то запах на нем останется.

Только нам еще на побережье. Пока светло.

Бекшеев вздохнул.

- Княжича объявим в розыск. Благо, повод имеется. К Барскому можно по дороге? Проверить?

Я кивнула. И Бекшеев продолжил.

- Ты останешься здесь. Протоколы вчерашние оформи нормально. И отправь кого… кто тут еще остался?

- Тихоня? Молчун к вечеру вернуться должен, обратным паромом. Может…

- На паром княжич не сунется. Должен сообразить, что там его в первую очередь ждать будут. Есть… альтернативные варианты?

И на меня смотрит. А я что?

- Есть, - говорю. – Как ни быть? Тут же рыбаки. И у каждого, считай, лодка. А до земли недалече. Так что, если денег нормально даст, доставят в лучшем виде.

В человеческую сознательность я не слишком верила.

- Хорошо… в таком случае, нужно связаться с Лезинском. Ориентировку дать.

Бекшеев все же подошел к лестнице.

- Оставайся, - предложила я. – Ты этим вот и займешься. А я… попробую поискать место.

- Тогда его возьми. Не ходи одна.

Забота?

Скорее разумная предосторожность.

- А протоколы? – влез Ник-Ник. Он терпеть не мог писанину.

- Вернешься и оформишь.