Глава 18. Король мечей

Глава 18. Король мечей

«Если вам необходимо заготовить большое количество хрена, рекомендуем использовать маску для подводного плавания. Маска предохранит глаза, загубник обеспечит герметичность, а трубка позволит дышать чистым, без запаха хрена, воздухом»

«Советы по домоводству»

Оставаться в участке Бекшееву совершенно не хотелось. Он должен был бы…

В том и дело, что он должен был связаться с Одинцовым, выяснить, что там с домом. И с князем. И рассказать, что сам – идиот. Покаяться. Хотя на хрен оно кому там это покаяние сдалось. Скорее уж нужно будет решить, как искать княжича.

Если он…

Нет, наверняка причастен. И помолчи Бекшеев тогда, мальчишка бы сидел спокойно, уверенный, что утром папенька найдет нужных людей и его отпустят.

Но Бекшеев заговорил.

И княжич понял, что еще немного и бежать станет поздно. Вот и… подкупил? Наверняка. Только кого? Барский… мало информации.

Опять мало.

- Сначала давай к этому… Барскому, - он сумел-таки подняться по лестнице, и нога почти не ныла. – Вдвоем.

Потому как докладывать о неудаче – еще то удовольствие.

- Никонов, потом вернешься. Протоколы.

- Куда я денусь.

А ведь утром в участке был только он. Сонный. Растрепанный. И дремлющий прямо за столом. Он и при виде Бекшеева только зевнул и на другой бок голову повернул.

Мог ли?

Почему нет.

Во сколько он явился? Сменил Барина. А сам… сам спустился и открыл дверь? Её определенно открыли ключом, но дело-то в том, что ключи лежат в ящике стола. И взять их может любой.

Нет.

Если бы он, тогда маслом бы пахло. И Зима ощутила бы этот запах. Да и не только она. Запах и вправду резкий, едкий. И сейчас он осел на одежде самого Бекшеева. Но этот – слабая тень. А от Ник-Ника апельсинами почти не пахло.

Выпустил? Вернулся домой? Помылся? Можно ли запах смыть? Полностью – точно нет. А вот смыть, а потом опрыскаться туалетной водой?

- Что? – Ник-Ник повернулся к Зиме. – Скажи ему, что я ею всегда пользуюсь!

- Всегда, - Зима опять чихнула. – И всегда без меры. Выливает полгаллона за раз!

- Просто вода хорошая. «Роковой брюнет». Может, слышали?

- Нет, - вынужден был признать Бекшеев. Была ли хорошей эта туалетная вода, ему судить сложно. Но вот что слабый аромат апельсинового масла она перекрывала напрочь, это да.

- Зря. Я по случаю взял.

- Ящик, - наябедничала Зима.

- Так… за треть цены… - он осекся. – Вот вам крест, что не я… Барский это. Всегда скотиной был.

Телефон имелся и в участке. Правда этот – в потемневшем от времени, потрескавшемся корпусе. И трещины ощущались под пальцами. А в трубке что-то пощелкивало и шелестело.

Но с нужным номером соединили сразу.

И Одинцов, что характерно, на месте оказался.

Выслушал спокойно. Молчал… долго молчал.

- Плохо, конечно. Но кто ж знал.

Слабое оправдание. И главное, чем дальше, тем более виноватым себя Бекшеев ощущает. Что стоило вчера промолчать? Или вот вовсе остаться в участке. Останься он, небось, никто бы не рискнул выпустить заключенного.

- Что там? – задал он вопрос.

- Дом. Вроде как принадлежит некоему Савелию Севастьянову, мещанину семидесяти семи лет отроду, но в местной жандармерии такого не значится. Да и дворники клянутся, что никакого Севастьянова в глаза не видели. А дом вроде как пустой. Снаружи так кажется, хотя защита на нем просто. Крепкая.

- Следы?

- Вот следов внутри хватает. Дом-то давненько используют. Если поначалу, может, и опасались чего, то потом расслабились, - в голосе прорезаются такие нехорошие нотки.

- Сколько?

- Пока извлекли семерых, но чуется, что далеко не все.

- И?

- Двух опознали.

- Проститутки?

- Они самые. Из тех, что подороже. В розыск-то их подали, вот по зубам и удалось сличить.

Замутило.

И чувство вины стало почти невыносимым. Хотя какая тут вина? В чем? Бекшеев ведь не убивал. И парень этот… не факт, что он.

- Гельшь?

- Пока старшему предъявить нечего, но задержали. По вашей линии пошел. Там-то изрядно накопали, одна перепродажа госзаказов может на измену потянуть. И потянет, если окажется, что он знал про эти игрища и покрывал их.

- Может… ненарочно?

- Нет, одну еще можно по случайности. Двух, если мальчишка имел… нестандартные наклонности, - все же некоторые темы Одинцов обходил стороной. – Но семеро? Да и на телах есть следы. Убили их не сразу.

Бекшеев не сдержался.

Нехорошо ругаться. Но иногда хочется.

- Найдем, - спокойно отозвался Одинцов. – Идти ему некуда. Там все же Восток, дорог немного, а без дороги не рискнет. Мальчишка же.

Мальчишка, причастный, если они не ошиблись, к смерти семерых.

- Я тревогу поднял. Да и… счета папенькины заблокированы. Теперь, если с чековой куда сунется, там его и возьмут. А он же ж привык с чековой, налички при себе немного. Поэтому просто терпение. И расскажи, что там у вас. Мальчишку и вправду убили?

- Вправду, - Бекшеев понял, что отпускает.

Прав Одинцов.

Княжич, судя по всему, еще та сволочь, но и сволочам надо где-то спать и что-то жрать. Тем паче таким, привыкшим к комфорту.

Выйдет.

Даже если его на Большую Землю переправят, то городишко на той стороне один – Лозинск. И не сказать, чтобы большой. До другого – сотня верст, если по железной дороге. И та одна. Морем? Морем тут ходят охотники на морского зверя да рыболовы. Никаких тебе пароходов с теплоходами.

С отчаяния, конечно, можно и рискнуть. Но вопрос, насколько княжич отчаялся? Да и к тому же, деньги… он что-то да заплатил, чтобы выбраться из камеры. И что осталось?

- Ты рассказывай, - велел Одинцов. – Там уже на двоих чего и решим.

Рассказ много времени не занял.

- Все-таки свои… Барский – возможно. Даже вероятно. Он и вправду деньги любит. И да, думаю, прав Ник-Ник, саперы ведь в разных местах оказывались. И многое тогда мимо казны прошло. Правда, врать не стану, что видел и точно знаю. И за руку я его не ловил.

Заместитель начальника Следственного комитета Его императорского Величества замолчал. А потом высказал-таки сомнения.

- Но… как-то это… слишком нарочито, что ли?

Шелест в трубке усилился.

- Он, может, и вор, но не идиот… совершенно точно не идиот. Зачем ему так подставляться? В свою смену. Масло это… он ведь внизу частенько бывал. Ты вон сам сказал, что он сидел рядом с камерой. А стало быть, и трогать её трогал. И запах сохранился бы по-любому. Но его наличие объяснить было бы легко. Как и любому другому.

- Ключи?

- Еще проще. Тоже и в руки брал. И хранил. Если там вовсе основные использовали. Комплектов ведь всегда несколько. Одни внизу. Проверял?

- Нет, - вынужден был признать Бекшеев.

- Ничего. Со временем присобачишься.

- С бумагами иначе.

Информация на них статична. Она не спешит. Не меняется. Не норовит солгать. Не так, во всяком случае, как люди.

- Верю. Ненавижу бумаги… так вот, с отпечатками можешь поиграть, но готов поклясться, что будут или Барина, или еще чьи-то… а вот масло это. Зачем оно надо?

Ответа Бекшеев не знал.

А потому решился спросить, раз уж с разговором заладилось.

- Остальные как? Кому здесь можно верить-то?

- Никому. Из этих, - спокойно и без раздумий ответил Одинцов. – Себе можешь. Зиме. Софья… она почти беспомощна, так что по городу разгуливать, освобождая убийцу или в чем ты там её подозреваешь, не станет.

И снова почудилась в словах насмешка.

- Тоже думаешь, что я спятил? – поинтересовался Бекшеев. Там, на большой Земле, в Петербурге благословенном, подобных вопросов не задают. Во всяком случае, не так прямо.

- Была такая мысль. Ну да… с кем не бывает. А теперь, если все так, как есть… я отправил адъютанта. Передашь ему бумаги, как появится. Или что там у тебя.

И с чувством выполненного долга отойдешь в сторону, позволив другим делать свою работу. Они ведь опытней. И удачливей.

И на войне были не так, как ты, в тиши кабинетов.

Глупые мысли. Это подросткам простительно обижаться, а Бекшеев давно уже взрослый.

- Расскажи, - звучит не просьбой, почти приказом. И Одинцов подчиняется.

- На самом деле я их не так, чтобы знаю. Мы тогда в один госпиталь провалились… Зима рассказывала?

- Кое-что, - Бекшеев ответил уклончиво. – Вы попали в ловушку. И накрыло.

- Да… накрыло хорошо. Шли… всего пять верст, а будто сотню отмахали. Медведь кровью истекает, в беспамятстве. Софья не лучше, но хотя бы легче. Это много значит там, что легче… мы с Зимой за двоих. И надо бы бросить. Но не простит. Это страшно. Тогда. Да и теперь тоже. Вот… а по следу – охотники. Ищейку-то она сразу выловила. А вот маг опытным оказался. Не пророк хотя бы… пророк ушел. Я так думаю. Или нет? Я одно время хотел выяснить, но как-то оно все не до того было… а потом понял, что времени прошло столько, что смысла в этом нет.

А в чем он есть, смысл?

В окне сером? В зыби, что по ту его сторону? Оседает и на стекле, и на сизых ветвях плюща? В острове этом? В жизни?

- Так вот… маг тогда Ищейку нам подсунул, а как взяли её, то и ударил. Хорошо так… мой щит сходу в дребезги. Ну и сил-то никаких… вот. А Зима выстояла. Чудом, не иначе. И притворилась мертвой. Поняла, что ублюдок не устоит… ему бы второй волной бахнуть. Да видать силенок не осталось. Маги, они ведь тоже…

Не вечные.

В стекле отражается Бекшеев, бледная тень себя. И страшноватая, по правде.

- Вышел поглядеть. Снять трофеи. Честолюбивый, с-скотина. И охотник. Охотники, они не могут без трофеев. Натура такая. Склонился над нею, номер с шеи снять. Вот она в горло и вцепилась. А тот, поняв, что все, отходит, и выплеснул силу, что была. Всю. Другой кто бы вспыхнул, но ведь Ищейка. Они крепкие.

И живучие.

Как сам Бекшеев. Шансов у него было немного. Если вообще были. Потом уже сказали, что повезло неимоверно. И раз так, то не стоит испытывать судьбу. А ему вот неймется.

- В общем, так нас и нашли, подыхающими, - голос Одинцова звучал тихо. – И доставили… так вот. Ник-Ник. Никонов. Николай. Отчества сходу не вспомню, уж извини. Ранение в живот. И серьезное, если дальше отправили. Дар у него был… но вот понимаю, что мало помню. Он все время жаловался. На то, что душно и нечем дышать. Или что сквозит. На теплую воду. И слишком горячий чай. Холодный. Сладкий или наоборот. На то, что еда невозможная. На погоду… натура такая.

Здесь Никонов, если и жаловался кому, то не Бекшееву.

- Письма, - спохватился Одинцов. – Он не писал писем. Все кому-то… там, когда уже на поправку идешь, особо и заняться нечем. Газеты вот читать, если врачи позволяют. Многие после контузии ведь, им читать нельзя. Еще радиоспектакли очень выручали. Ну и письма… кому дозволено, те писали каждый день. И порой по нескольку штук. Другие еще надиктовывали. Сестрам там. Волонтеркам. А вот Ник-Ник никогда. Молча бродил со своей капельницей. У него что-то там не ладилось после ранения. Не заживало или как-то не так, я карту, если хочешь, запрошу.

- Запроси.

- Вот… еда не усваивалась почти. И худел. От этого бесился. Или еще отчего. С Барином всегда ругались. Тот наоборот – душа компании. Улыбается. Шутит. И сам тоже по стеночке… у него после контузии приступы начались. Вроде эпилептических, только хуже. Больнее. И обезболивающие не спасали. А его, бывало, скрутит в узел, но он все равно скалится, шипит, хрипит, отхрипит и разгибается, чтобы очередную шуточку…

Сложно представить. И… то ли это, что Бекшеев должен знать? Какое отношение эти приступы имеют к пропавшим девушкам? Как и шуточки?

- Люди, - Одинцов вряд ли умел читать мысли. Никто не умеет на таком-то расстоянии, невозможно это. – В них дело. Всегда дело именно в людях. Пока не разберешься в них, ты ничего не поймешь.

- Я никогда с людьми особо не ладил.

Признаваться в своей слабости тошно. Хотя, казалось бы, что такого? Он всегда работал с бумагами. С данными. Цифры. Факты. Никаких людей, одна лишь статистика.

А она не лжет.

- Ничего. Научишься. Вот… Медведь… тут, что бы ни случилось, это не он. Законопослушен до мозга костей. Более того, он служил в личной гвардии, откуда и напросился воевать. А там, сам знаешь, менталисты не зря хлеб едят. Было бы что-то не то, давно бы убрали. Он же трижды подавал рапорт, прежде чем высочайшее дозволение получил.

И тем подозрительнее.

- Менталисты были до.

- Вот! – непонятно чему обрадовался Одинцов. - Вижу, понимать стал. Люди меняются, но… тут дело такое, сам понимаешь, менталисты не только за чистотой помыслов следят. Некоторые вещи они вбивают намертво. Так что Медведь скорее сдохнет, чем закон нарушит. Хотя… все равно не сбрасывай.

- Не буду.

- Сапожник… самый мутный тип. Убивал он. И много.

- С чего ты взял?

- Чувствуется такое. Там… как-то быстро учишься различать, что ли? Или это от Зимы? Связь наша ведь в две стороны работает.

Почему-то слышать о связи было до крайности неприятно.

- Ну и вот. Его Софья привела. Она… она долго была не в себе. Её вовсе списать собирались подчистую, решили, что срыв, что все, с концами. И уже шли разговоры о переводе в Тихую обитель.

…о которой такие слухи ходят, что лучше сразу уж в петлю.

- А она однажды встала и пошла. Лежала, лежала, а потом раз встала и пошла. Куда – не понять. Вернулась уже с Сапожником. Он, к слову, не лучше её выглядел. Лицо белое. Глаза мертвые. Лысый и в шрамах весь, будто из кусков собирали. Вот… Софья и говорит так, что он хороший. Тогда, кажется, он и очнулся. Посмотрел на нее. И промолчал. Еще помню врач наш, Лещинский… твоя матушка знать должна, спроси если что.

Спросить можно, но вряд ли она ответит.

- Весьма удивился. Мягко говоря. А потом велел кровать еще одну поставить. Рядом с Софьиной. Они… да, вот про Сапожника лучше у нее спросить. Они тогда много разговаривали, но о чем – тут только сами и знают.

О той женщине, которую Сапожников-старший не одобрит?

О чем-то ином?

Или та женщина – Софья… хотя нет. Пророчицу, пусть и с заблокированным даром, любая семья приняла бы. Значит, дело не в ней.

- Тихоня… опасный человек.

Надо же, а по собственным Баринова впечатлениям ничего-то особо опасного в Тихоне не было. Обычный парень.

- Специалист по… интенсивным допросам. И очень хороший. Последний год этим, считай, и занимался. Ранили его случайно, не сильно, но закрыли, потому как штатный менталист поставил запрет на возвращение в армию. Тихоню это дико злило. Он-то сам неразговорчивый…

А еще бывший пластун.

И значит, способен… что? Преодолеть пару верст? Может, даже с грузом? Забраться на гору? Свернуть мальчишке шею? Выпить крови… кто, как не пластун лучше других знает те, альтернативные способы восстановления, о которых вслух не говорят.

- К мозгоправу он ходил по три раза на дню, и поверь – не добровольно. Но после становился спокойнее, вроде. Хотя вернуться все одно не позволили. Приписали к Медведю. И да, под особое наблюдение. Раз в год обязан был показываться менталисту. Раньше точно обязан был, потому что предписание минимум на пять лет идет. А там вот могли и снять. Я проверю. Кто там еще остался?

Лютик.

Его Бекшеев видел мельком.

- Лютик… уволился по собственному. Возраст уже. Про него знаю совсем мало. Вроде обычный дед, с виду, но проходил по особому отделу. С нами ехал. Прибился. Помогал… поить там. Кормил. Меня в том числе. С ложечки. С прибаутками все, с шутками… но сказать, что что-то про него знаю, не скажу. Вязать вот любит. И Молчуна научил. У того с руками беда. Насколько знаю, тоже охотился. Зимой застудился, началось воспаление суставов. Как-то гасили, гасили, но тут нормальное лечение нужно было. Но сам понимаешь, какое там лечение… вот и запустил до крайности. Целители уже сделали, что могли, только и они не всесильны. Пальцы Молчуну нужно было разрабатывать. Вот Лютик со своим вязанием. Это даже забавно было. Сидят оба и петли считают…

Одинцов замолчал.

Забавно?

Ничего забавного.

- Восстановили его. Насколько могли. Но…

- Сам на кого думаешь?

И снова молчание. Долгое. А потом становится ясно: ответа не будет. Что правильно. Очень правильно. Но с именем было бы проще.