Глава 47

Он выиграл.

Я, Анна Волкова, создательница этого мира, творец сюжетов и судеб, проиграла собственному персонажу. Более того — проиграла так сокрушительно, что даже моё отчаянное сопротивление только разожгло в нём аппетит. Я думала, что знание сюжета и его слабых мест даст мне преимущество. Я думала, что смогу вести переговоры с позиции силы, пусть и хрупкой. Но я недооценила его. Недооценила ту самую волю к обладанию, ту абсолютную, не терпящую возражений уверенность в своём праве, которые я же в него и вложила.

«Именно такую женщину я вижу рядом с собой».

Эти слова горели в моём мозгу раскалённым железом, смешиваясь с леденящим ужасом и диким, животным неприятием. Я была не вещью! Не активом! Не «интересным экземпляром» для коллекции северного монстра! Я была Анной Волковой! Я создала этот мир! Я придумала его, чёрт побери! А теперь…

Теперь я стояла, прижавшись лбом к прохладному дереву двери, и давила рыки, рвавшиеся из горла, в скрюченные кулаки. Ногти впивались в ладони, посылая в мозг острые уколы боли — единственное, что удерживало от полного, безумного вопля. Слёзы жгли глаза, но я не давала им пролиться. Плакать — означало сдаться. А я ненавидела это чувство. Ненавидела свою беспомощность. Ненавидела его — за этот спокойный, всепоглощающий контроль. Ненавидела отца — за его холодный, прагматичный приговор. Ненавидела этот мир, эти стены, эту судьбу, которую я сама же когда-то начертала для несчастной Мелиссы.

Желудок сжался спазмом тошноты. Я закрыла глаза, пытаясь глубже вдохнуть, собрать в кулак разбегающиеся мысли, остатки воли. Но вместо спокойствия накатила новая волна бешенства. Я рванулась вперёд, схватила первую попавшуюся вещь со стола — изящную фарфоровую статуэтку пастушки — и швырнула её в камин. Хрупкий фарфор разбился о каменную кладку с сухим, звонким хрустом, рассыпавшись сотней белых осколков. Звук был жалким, ничтожным. Он не принёс облегчения, лишь подчеркнул мою беспомощность. Я могла крушить безделушки в своей клетке. Но стены от этого не рушились.

Внезапная слабость подкосила ноги. Я опустилась на край кровати, уткнувшись лицом в ладони. Дрожь наконец прорвалась наружу — всё тело сотрясали мелкие, частые судороги отчаяния и ярости. Я устала. Боги, как же я устала. Устала бороться каждый миг. Устала просчитывать каждый шаг, каждое слово. Устала быть настороже, ожидать удара в спину от Илдис, подлых выходок Луки, ледяных угроз Каэлана. Устала носить эту маску силы, когда внутри была лишь одна большая, трепещущая рана.

— Я хочу домой, — зашептала я в горящие ладони, и голос сорвался на детское всхлипывание. — Я не хочу этого мира. Не хочу этой судьбы. Я не Мелисса! Я не хочу умирать!

Но дом был где-то в другой реальности, за гранью автокатастрофы и бессмысленной смерти Анны Волковой. А здесь, в этой реальности, меня ждала лишь одна, чётко прописанная мной же перспектива: гибель от руки жениха. Или — что, возможно, было ещё страшнее — жизнь в качестве его вечной пленницы, ценного ресурса, жены-трофея.

В таком состоянии — раздавленная, трясущаяся, с размытой тушью под глазами и распущенными волосами — меня и застала она.

Дверь отворилась без стука. Медленно, величаво. На пороге стояла Илдис.

Она была воплощением ледяного, отточенного величия. Тёмно-бордовое платье, расшитое чёрным кружевом, плотно облегало её статную фигуру. Волосы уложены в сложную, безупречную причёску, на лице — маска бесстрастия, лишь в глубине карих глаз плясали злые, торжествующие искорки. Она вошла, как хозяйка, осматривая комнату взглядом, выискивающим малейший признак беспорядка, слабости. Её взгляд скользнул по осколкам фарфора у камина, по моей сгорбленной фигуре на кровати, и тонкие губы тронула едва заметная, ядовитая усмешка.

— Какая трогательная картина, — бархатным, полным ехидства голосом, заговорил он. — Невеста могущественного лорда Севера в слезах и истерике. Лорд Каэлан, я уверена, будет в восторге от такой… эмоциональной подготовки к браку.

Я не двинулась с места. Не подняла головы. Просто сидела, сжавшись, чувствуя, как её присутствие наполняет комнату тяжёлым, удушающим запахом дорогих духов и ненависти.

— Чего ты хочешь, Илдис? — мои слова прозвучали хрипло, безжизненно. У меня не было сил даже на формальное «матушка».

— «Чего ты хочешь»? — она повторила с притворным ужасом, сделав несколько шагов вглубь комнаты. Её платье шуршало по полу, словно шипящая змея. — Какая неуважительность. И после всего, что я для тебя сделала. Воспитывала, как родную. Заботилась о твоём будущем. А ты… — она вздохнула, театрально приложив руку к груди. — Ты платишь мне чёрной неблагодарностью. И, что хуже, ты позоришь наш дом своими безрассудными выходками.

Я молчала, уставившись в узор ковра под ногами. Пусть говорит. Пусть изливает свой яд. Мне было всё равно.

— Ко мне пришёл Лука, — продолжила она, и её голос стал слаще мёда, но от этого лишь опаснее. — Мой бедный мальчик. В каком он состоянии! Дрожит, чуть не плачет. И знаешь, что он рассказал? Что ты, его родная сестра, обрученная с лордом Каэланом, осмелилась на него кричать. Оскорблять. Угрожать. И всё это — в присутствии самого лорда Севера! — Она сделала паузу, давая ужасу ситуации достичь моего сознания. — Ты понимаешь, что ты наделала? Ты не только выставила себя истеричной фурией, ты поставила под удар репутацию Луки, будущего главы нашего рода! Ты дала этому… северному варвару повод смотреть на нашего наследника с презрением!

Вот оно. Истинная причина её ярости. Не мои слёзы, не моё отчаяние. Угроза положению её драгоценного сына. Угроза тому хрупкому фасаду благополучия, который она так тщательно выстраивала все эти годы.

Я медленно подняла голову. Глаза встретились. В её — холодная ненависть и торжество. В моих, я знала, — пустота и тлеющие угли бессильного гнева.

— Лука сам пришёл в мои покои, — произнесла я ровно, удивляясь тому, как мой голос вдруг обрёл какую-то металлическую твёрдость. — Без приглашения. Он оскорблял меня. Угрожал. Лорд Каэлан стал свидетелем этого. И он… объяснил Луке, как в его землях поступают с теми, кто оскорбляет его невесту.

Илдис побледнела. Лишь на секунду, но я это заметила. Страх за сына, реальный, животный страх, мелькнул в её глазах, прежде чем его вновь затмила ярость.

— Ты врешь, — прошипела она. — Мой Лука — благородный юноша. Он никогда…

— Он трус и задира, — перебила я её, вставая с кровати. Ноги всё ещё дрожали, но я выпрямилась во весь свой небольшой рост, глядя на неё не снизу вверх, а почти наравне. Внутри что-то надломилось. Предел был достигнут. Страх, осторожность, расчёт — всё это сгорело в пучине отчаяния, оставив лишь голую, обжигающую правду. — Он самоутверждается за счёт тех, кто слабее. И вы сами прекрасно это знаете. Вы сами взрастили в нём это. Потому что слабому, неуверенному наследнику легче управлять, верно, матушка?

Её лицо исказилось. Маска благородной дамы сползла, обнажив оскал озверевшей самки, защищающей своё гнездо.

— Как ты смеешь! — её голос взвизгнул, потеряв всю бархатность. Она сделала шаг вперёд, и её рука взметнулась для пощёчины.

Я не отступила. Не закрылась. Я поймала её запястье в воздухе, сжав его с такой силой, что её пальцы дёрнулись, а на лице мелькнуло изумление. Я была физически слабее, но адреналин и ярость давали мне силы.

— Не смейте меня бить, — выдохнула я, и в моём шёпоте была такая концентрация ненависти, что она инстинктивно попятилась, вырывая руку. — Вы больше не имеете надо мной власти. Никакой. Ваши интриги, ваши подлые уловки вроде испорченного платья — это жалко. Жалко и бесполезно. Потому что меня теперь защищает нечто куда более страшное, чем ваша злоба. Меня «защищает» лорд Каэлан. Он считает меня своей собственностью. И он, как я поняла, не терпит, когда на его собственность посягают. Даже… особенно если это посягательство исходит изнутри её же семьи.

Я видела, как мои слова попадают в цель. Илдис понимала. Понимала, что Каэлан, со своей чудовищной логикой, действительно мог увидеть в её интригах угрозу своему «имуществу». И последствия для неё и Луки могли быть ужасны.

— Ты… ты угрожаешь мне? Своей матери? — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Была злоба, смешанная с зарождающимся страхом.

— Вы мне не мать, и я вам не угрожаю, — холодно ответила я, отпуская её руку. — Я просто констатирую факты. Факт первый: через несколько дней я буду официально объявлена невестой лорда Каэлана. Факт второй: он проявляет ко мне… живой интерес. Факт третий: любое действие, направленное против меня, он, вероятно, расценит как действие против себя. Вы умная женщина, Илдис. Просчитайте риски.

Мы стояли друг против друга в звенящей тишине. 

— Ты возомнила себя очень умной, — прошипела она наконец, и её глаза сузились до щелочек. — Но твой ум тебя же и погубит. Ты думаешь, этот северный зверь будет церемониться с тобой, когда получит то, что хочет? Когда ты выполнишь свою роль — принесёшь ему земли и влияние? Он сломает тебя, девочка. Он превратит твою «силу» в послушание, твой «ум» — в молчание. Ты станешь тенью у его трона. И я буду счастлива увидеть это. 

Её слова должны были ранить. Но странным образом они лишь подтвердили мои самые страшные опасения. И от этого во мне вспыхнула не новая волна страха, а последняя, отчаянная искра того самого бунта, который привёл меня в эту ситуацию.

— А вы, — сказала я тихо, глядя прямо в её глаза, — так и останетесь здесь. В этом замке, с сыном, которого презирает отец, и с властью, которая держится на страхе и интригах. Вы будете наблюдать, как ваше влияние тает с каждым днём. Как Лука совершает одну ошибку за другой. Как отец всё больше отдаляется. И когда я уеду на Север, вас здесь ничего не будет держать. Кроме вашей собственной, вечной, ничем неутолимой жажды власти, которой вам никогда не будет достаточно. Кто из нас в более жалком положении, матушка?

Я увидела, как что-то дрогнуло в её каменном лице. Не гнев, не ненависть — что-то более глубокое, более старое. Что-то похожее на пустоту. На осознание правды, которую она всегда знала, но никогда не признавала.

Она не нашла, что ответить. Просто стояла, тяжело дыша, её грудь высоко вздымалась под тёмным бархатом. Потом, не сказав больше ни слова, она резко развернулась и вышла из комнаты. Дверь закрылась за ней не со стуком, а с тихим, окончательным щелчком.

Я осталась одна. Дрожь вернулась, но теперь это была дрожь истощения. Вся ярость, всё отчаяние, вся собранная в кулак воля — испарились, оставив после себя лишь ледяную, бездонную усталость. Я медленно опустилась на пол, спиной к кровати, и обхватила колени руками.

Она была права. Всё, что она сказала о Каэлане, было правдой. И мои слова о её судьбе — тоже были правдой.

Мы обе были в ловушках. Она — в своей. Я — в своей, куда более страшной.