Глава 15. А что правильно?
«Правила… Ничего более дурацкого человечество за свою жизнь не придумало. Потому что такое правила? Лишь установки, удобные большинству. И ежели ты считаешь их глупыми, нелепыми, никому ненужными, это самое большинство немедленно подвергает тебя остракизму, превращает в парию, клеймит и наказывает. Тебе не место в обществе! Но ведь так и есть — не место, ведь ты не признаешь глупость общественных правил. Но вот в чём беда — выступающие против правил зачастую одиночки, поэтому их легко сломить, сокрушить, растереть в порошок. Следовательно, чтобы быть сильным и жить по своим правилам — нужно собрать вокруг себя тех, кто мыслит также, как ты, таких же изгоев и нарушителей. Создать своё общество, для которого нарушителями и париями станут те, кто давеча гнал тебя. Капля камень точит, а множество капель — единомышленников — источит булыжник вдвойне быстрее. И тогда в краеугольный камень мироздания ты вставишь капельки своей истины, свои правила… В тот день я поняла это чётко. Они захотели войну? Хм… Это их правила. Я же хочу игру. Поиграем?»
Выныриваю из дневника Пра, чувствуя, что лоб покрыт испариной. И сейчас, через сотню с лишним лет, я будто воочию вижу её, ощущаю взгляд, как прикосновение. Она усмехается. Бабушка говорила, что Пра была очень красива, той пугающей, совершенной, коварной красотой, что похищает сердца и вносит смятение в души. Мне бы понять её замысел? Но на этой записи дневник обрывается. К кому она обращалась, с кем намеревалась играть — с современниками или потомками? Чего хотела на самом деле? Если исходить из того, что мне недавно поведал дедушка, то ко времени переселения на остров политические дивиденды её не интересовали… Жалко, у нас больше не сохранилось никаких архивов Пра — ни её писем, ни бумаг. Только этот неоконченный дневник. И я никогда не узнаю, кто или что помешало ей дописать…
Однако стоит обыскать дом на острове, возможно, он хранит тайны и знает ответы. С этим намерением я и выхожу в гостиную, где бабушка, вернувшаяся с рынка, вовсю спорит с дедом.
— Паш, ты серьёзно решил туда ехать, да ещё и Сашку с собой тащить?
— Более чем, — сообщает ей дедушка, прочищая охотничье ружьё. — Пора разворошить это осиное гнездо.
— Ой, Паша, ой, герой! — саркастично комментирует его поползновения бабушка. — Забыл, как другие ходили это гнездо «ворошить» и чем в итоге всё закончилось?
— А чем? — встряю в разговор.
Уже устала от тайн и хочется знать правду.
— Да ничем хорошим! — машет рукой бабушка, явно увиливая от ответа.
— И всё же?! — не отстаю я.
— Русалки эти всех мужиков, которые поехали туда «ворошить» гнездо, заманили в ямы с кольями. Пока подмога пришла — некоторые уже и Богу душу отдать успели. Другие покалечились на всю жизнь. Вон, на деда Михайла взгляни и у него спроси: он в той яме был.
Да, я знаю деда Михаила. Он хороший, пчеловод. Мёд у него вкуснейший. Только хворый весь. А вон оно в чём причина! Значит, в яме с кольями побывал!
Меня продирает жутью. Ведь это не просто игры, это — убийства! Самые настоящие!
— Может, лучше полицию вызывать? — пытаюсь найти цивилизованный метод решения проблемы.
— Думаешь, не пытались? Весь этот остров с вертолёта прочёсывали. С тех пор правоохранители наши считают, что это всё — сельские байки пьяных мужиков. И не воспринимают всерьёз такие звонки.
Перевожу взгляд с одного на другую. Они явно темнят, мнутся, не рассказывают всё.
— Почем вы раньше мне об этом не говорили? — вкрадчиво интересуюсь.
— Да чего тебя по пустякам отвлекать. У тебя сессии, учёба, — ловко уходит от ответа моя бабушка.
Хмурюсь: она, безусловно, актриса хорошая, но сейчас переигрывает. Поэтому ей не верю.
— Я не только о себе. Вообще никто не говорил. В селе же ничего не утаишь. Здесь мы все всё друг о друге знаем. И тут такое! Массовое убийство! И тишина! С чего вдруг? Как сговорились все…
— Так и есть, — бормочет бабушка и пододвигает дедушке коробочку с необычными пулями. — Ты всё-таки, дед, серебряные возьми. Знаю, что не веришь, но так лучше.
— Так расскажите? — уточняю я, сажусь напротив с явным намерением разузнать всё, чтобы от меня не пытались скрыть.
Бабушка тяжко вздыхает, дедушка чешет затылок.
— Ну, ладно, слушай. Может, это поможет твоего Ивана спасти.
И начинает рассказ.
— Мать твоя… — говорит бабушка и вдруг осекается… Снова раздумывает, каждое слово взвешивает… — она не пропала. Не бросила тебя. Она умерла.
Я плюхаюсь в кресло — такое надо переварить.
— Мы с дедом решили, что лучше тебе не говорить о её смерти: если сбежала — стало быть, жива, может однажды вернуться.
Мотаю головой, не веря.
— Это ведь… пытка надеждой. Я и вправду ждала, что она однажды вернётся. Разве можно так?
Смотрю на них и — не верю… Это — самые дорогие мне люди? Мои бабушка и дедушка, за которых я готова была жизнь отдать? Вон как виновато выглядят. Мне и жаль их, и злюсь.
— Прости нас, Санёк. Мы не могли тебе сказать, — винится дедушка. — Сколько раз порывались, и не могли. А потом…
Он машет рукой:
— Давай ты, жена, продолжай.
— В общем, пришла потом твоя мать. Как живая.
— Что значит — как? — удивляюсь я.
— Ну она же умерла… — поясняет бабушка, уходит куда-то, потом возвращается с бумажкой… — вот.
Свидетельство о смерти. Кручу со всех сторон. Подлинное, сомнений нет. Только вот…
— Этого же не может быть! — качаю головой, кидаю бумажку на стол, будто она пропитана ядом. — У нас не Зомбилэнд. Мертвецы не оживают! Вы же разумные люди! Деда! Ты! Ты-то как можешь в это верить?!
— Я и не верил, — грустно произносит дедушка. — Но потом и у других стало случаться: сначала находят мёртвым, хоронят, свидетельство о смерти дают. А потом… Потом человек является.
— Вы были на опознании?
— Были, — говорит бабушка. — Она-то была. Я, конечно, много лет её не видела, но что я родную кровинку не признаю, что ли?
Всхлипывает, бедняжка, вытирает глаза платком.
— Потому и молчат все, — заканчивает дед, — повязаны этой историей с мертвецами. Ты права — у нас тут каждый каждому кум-сват-брат. Вот и получается, что оживший мертвец — в каждой семье.
— Оживают все? — интересуюсь. — Дети? Мужчины? Старики?
— Нет, конечно, — говорит дед. — Я понимаю, к чему ты клонишь. И сам до конца-то не верю. Смердит от всей этой мистики чем-то слишком уж грязным, Сашенька. Экспериментами. Работал я в бытность свою в одной химической лаборатории. Только вот химической она для прикрытия была. Опыты там гадкие ставили. Очень гадкие, детка. Потому я и уволился. Простой охранник. Дело — сторона. А не выдержал. Учёные некоторые с ума сходили.
— Думаешь, эти русалки — чей-то эксперимент? — озвучиваю мысль, от которой по коже продирает будто наждачкой.
— Уверен. Но не чей-то, а конкретного человека — твоей Пра.
— Этого не может быть — в девятнадцатом веке не было технологий, способных оживлять мёртвых…
— Их никто и не оживляет, — говорит дедушка, — они наоборот: умерщвляют живых. Превращают их во что-то вроде живых кукол, покорных чьей-то злой воле. Похищают их душу.
И тут я вспоминаю, как бабушка описывала Пра: красота, похищающая душу. Красота убивающая. Я-то думала, что моя родственница — революционерка, желающая преобразовать мир к лучшему. А она — убийца…
Меня словно окатывают холодной водой.
И тут всплывают строки из дневника Пра. Те, на которые я сначала не обращала внимания. А сейчас — будто слышу её шёпот, она говорит мне в ухо:
— Вода изменчива. Она всё время играет. Ты никогда не узнаешь её настоящий облик.
Вздрагиваю — меня тормошит бабушка, заглядывает мне в лицо, взволнована:
— Да ты бледна, как мел. Так, быстро в свою комнату. Никуда ты не поедешь. И ты, дед, сиди! Если эта психованная сто лет назад какую-то игру затеяла, не значит, что мы собираемся плясать под её дудку!
— Ну, уж нет! — решительно трясу головой. — Там Иван. И он может пострадать от всех этих игр. А родственница — наша. Значит, нам и разгребать и на русалок этих сети ставить. И клубок распутывать. Наоборот, мы поедем.
У бабушки дрожит нижняя губа — ей страшно за нас.
— Что с вами сделаешь, окаянные? — она обнимает, прижимая к себе. — Поезжайте, только будьте очень осторожными.
— Обязательно будем, — заверяем её.
И дедушка ведёт меня к своему старенькому, но ещё надежному уазику, на которым они с Карпычем мотаются на рыбалку. А я жалею, что у меня нет ружья, и я не умею стрелять.
К озеру мы подъезжаем быстро — дед у меня оказывается ещё тот лихач! На небольшой пристани, которую соорудили бог весть когда находим дедову лодку. Она тоже — хоть и стара, но весьма надежна. Дедушка ей доверяет, как говорит сам.
Лодка стремительно несёт нас к острову. Я волнуюсь. Транспорта волонтёров уже не видно. Значит, завалы уже разобраны. Иван, наверное, устал. И сейчас может быть лёгкой добычей.
— Деда, — прошу я, — подожди немного. Первая сбегаю, разведаю что да как.
Дедушка смотрит понимающе:
— Хочешь Ваньку своего подготовить? Правильно, я ведь на него до сих пор серчаю. Какие-то русалки — и он не пришёл! Да хоть Змей-Горыныч! Умри, но явись.
— Дедушка! — пеняю ему. — Нельзя же так! Он человек! У людей бывают непреодолимые обстоятельства…
— Иди уже, — ласково подталкивает меня дедушка. — Обстоятельство!
Я бегу к дому — на губах играет улыбка: сейчас я увижу Ивана. Понимаю, что он покорил меня полностью. Поработил. Всего полдня без него — и уже скучаю. А каждый раз рядом с ним я проигрываю, стоит только взглянуть в невозможно синие глаза.
И вот впрахиваю в комнату, где недавно царил погром и хаос, и замираю, напоровшись на смех. Звонкий. Заливистый. Довольный.
Так может смеяться женщина, которая добилась того, чего хотела. Вхожу и… замираю.
На коленях у Ивана сидит женщина. На ней — белоснежное лёгкое одеяние. На фоне белого рыжие волосы — горят огнём.
Двое целуются взахлёб.
Мой борец со злом и нечестью Иван.
И гадкая рыжая русалка… Ангелина.
Тихо охаю и оседаю. Водная гладь смыкается надо мной. Синяя, чище лазури, бездна тянет на дно.
И голос шепчет:
— Играем дальше. Повышаем ставки…
Это последнее, что я слышу…
— Саша, Сашенька, очнись! — лихорадочные поцелуи покрывают моё лицо, шею, плечи. Меня обнимаю крепко, но нежно, прижимая к твердокаменной груди. Я медленно прихожу в себя. Сначала всё плывёт, мажется, я снова тону в синеве. Лишь потом понимаю — на коленях передо мной стоит Иван, с тревогой заглядывает мне в лицо. — Сашенька? Сашуля? — окликает, вытаскивает из омута.
Привстаю, оглядываюсь.
— Где она?
Иван, придерживая меня за плечи, отводит прядь от лица, смотрит непонимающе.
— Кто?
— Ангелина!
Глаза Ивана распахиваются удивительно широко.
— К-какая Ан-нгелина?
— Рыжая! — выпаливаю.
— Котёнок, — обеспокоено шепчет Иван, — я не понимаю, о чём ты? Никакой Ангелины здесь не было?
— Ну как это! — возмущаюсь я. — Я вошла, а вы сидите на диване и целуетесь. Она ещё в белых одеждах, как те русалки, про которых ты рассказывал.
Иван мрачнеет. Подхватывает меня, переносит на диван.
— Саш, посмотри на меня и поверь, просто поверь. Когда ты вошла — я вкручивал вон ту лампочку. — Он показывает лампочку у меня над головой. — Увидел тебя, обрадовался. А ты вдруг руками замахала и… словно тонуть начала. И состояние такое было, будто воды нахлебалась. Мне почти что откачивать тебя пришлось.
Глазами хлопаю, ничего понять не могу. Я же сама видела рыжую стерву у него на коленях, и этот их поцелуй?!
— Хочешь сказать — не было Ангелины? — всё ещё не веря, уточняю я.
— Нет, конечно. Откуда же ей взяться?
— А что же тогда было?
Вместо ответа к дивану, на котором я лежу, летит странный предмет, похожий на мяч, но с отверстиями. Выглядит эта штука зловеще, я инстинктивно поджимаю ноги, хотя они на диване, а не на полу. Недоуменно смотрю на кинувшего — дедушка застыл в дверях, желваки у него ходят от гнева, кулаки сжимает.
— А вот это было, — говорит он. — Мерзкая штуковина.
Иван встаёт с дивана, присаживается рядом с «мячом», рассматривает его, потом вскидывает на дедушку понимающий взгляд.
— Это то, что я думаю.
— Да, Вань, — подтверждает дед. — Это граната такая. Она полна особенного газа. Галлюциноген.
— То есть, — вклиниваюсь в их разговор, — кто-то одарил меня глюком?
— Так и есть, Санёк, — грустно произносит дедушка, — тот, кто затеял со всеми нами эту игру. Вань, — переключается на моего спутника, который всё ещё рассматривает гранату, — у тебя ж всякие друзья-хакеры наверняка есть?
— Ну, есть, — кивает Иван. — Только как они нам помогут?
— Профессора найти надо. Он на секретной лаборатории одной ещё в советское время работал.
— И вы?
— И я. Только я там сторожем был, а Владимир Васильевич высший уровень доступа имел. Я когда из лаборатории ушёл, долгое время ни с кем из тамошних общаться не хотел. Координаты подрастерял. А потом у самого хрень с дочерью твориться начала, вот и вспомнил о той лаборатории, только вот найти никого не удалось. Как в воду канули. А нам бы они сейчас пригодились и очень сильно.
Иван встаёт, разминает плечи.
— Что ж, хакера я вам обеспечу. Да и кое-какие связи ещё имеются. Но сначала вы мне честно расскажите, что здесь происходит.
— Честно, Вань, я и сам не знаю. Расскажу, что самому известно. — И пересказывает историю, которую они давеча мне с бабушкой поведали: про мою маму, про Зомбилэнд, про ямы с кольями и о Пра. Ведь она — начало цепочки, без неё клубок не распутать.
Иван отходит в сторону и начинает звонить. Говорит с кем-то строго и раздражённо. Не церемонится. Это другая его сторона — грозная, властная, и мне она по нраву. (3303c)
Дедушка присаживается рядом со мной на диван, следит за моим взглядом, берёт за руку и подмигивает:
— Хороший твой Иван. Надежный. Думаю, что можно тебя такому отдать.
Улыбаюсь, обнимаю за шею, и чувствую, что происходящее удивительно правильно. Так и должно быть — мы родные люди, постепенно становимся семьёй, где каждый горой друг за друга. А значит — обязательно выиграем, какие бы игры там не затевала Пра.