Глава 18. Мир, расколотый надвое…

Как там в известной песне: «треснул мир напополам, дымит разлом, и льётся кровь, идёт война добра со злом…»

Только мир не трескается ровно напополам. Обычно, трещины идут волнами. И становится не понять, где это самое добро, а что зло? И где грань между ними? Черта, которую нельзя переступать? И вдруг осознаёшь с ужасом, что уже давно на другой стороне. Той самой, где парни круче и печеньки раздают. Ага, прямо перед тем, как ты шагнёшь в пропасть.

Все эти мысли неслись у меня в голове, когда я лежала на кровати в комнате, любезно отведённой мне матушкой, и смотрела на потолок. Гладкий и идеально белый. В моих мыслях он шёл трещинами, рассыпался, как яичная скорлупа и оттуда…

Оттуда вылуплялась новая я. Чуждая себе. Ненужная ему.

Ты хочешь спасти Ивана?

Вопрос пульсировал в крови и не давал покоя. Я задавала себе его вновь и вновь. Я знала ответ, он был однозначным. Но система не принимала его… А другого у меня не было.

И, казалось бы, ничего сверхъестественного от меня не ждали — только принять их условия, сыграть в их игру.

Но для меня это означало потерять себя. И к этому я тоже оказывалась не готовой… А ведь изначально всё казалось таким простым и понятным.

…перед нами нечто, напоминающее подиум или сцену. На ней — десятка два женщин разного возраста в белоснежных одеяниях. Они сжимают в руках по бокалу, полному красной жидкости.

— Приветствуем, о, народившаяся! Приветствуем тебя! — пафосно произносят они, чем неимоверно меня бесят.

— Доченька, — женщина, которая якобы является моей матерью, расплывается в псевдонежной приглашающей улыбке, — подойди к адеткам и пригуби нектар.

Мотаю головой:

— Это бред! Форменный бред! Я не хочу в этом участвовать! В ваших играх! В ваших сектах!

Женщина взмахивает рукой, падает занавес, отрезая нас от адепток. Из-за кулисы доносится их пение. Они восхваляют какую-то богиню. Моя голова лопается от всего этого.

Но, видимо, ещё не все карты разыграны.

— А его спасти хочешь? — мать кивает на Ивана, который стоит и смотрит на всё действо с явным презрением.

— Разве Ивану что-то угрожает? — спрашиваю я. Теперь пришла моя очередь говорить о другом в третьем лице, и это нервирует.

— Сильнее, чем ты можешь себе представить.

— И что же?

— Кто же, — поправляет меня незнакомец, вставая с дивана, — я. Афанасий, — обращается он к сыну, — выведи, на экран подарок, который любезно предоставил нам наш друг Пётр.

Пока Афанасий возится с аппаратурой, Мартынов-старший поворачивается к нам и говорит:

— Присаживайтесь, и вы, Александра Павловна, — он нарочно делает акцент на Павловне, — и вы, Иван Сергеевич, разговор будет долгим и интересным.

Он указывает нам в сторону дивана, расположенного как раз напротив огромной — на всю стену — плазменной панели. Мы садимся с Иваном рядышком, он сжимает мою руку, шепчет одними губами: «Всё хорошо», и я верю ему.

Меж тем на экране появляется красивый жилой комплекс. Коттеджи класса люкс разбросаны среди зелёных насаждений, виднеется река, луг. Красиво.

Иван усмехается:

— Это лишь Красная Горка. Что тут криминального? Я купил этот участок на законных основаниях. Строительство ведётся с учётом всех требований природоохранных организаций. Создана вся инфраструктура для максимально комфортного проживания семей с детьми. Что не так?

— Вы не купили этот участок, — рассержено фыркает Мартынов-старший, — вы перекупили его. Буквально выдрали из рук. У меня. Или забыли?

Иван прижимает меня к себе, будто показывая — этот раунд мы выиграли — и отвечает чуть заносчиво:

— Ну, извините, Александр Фёдорович, просто бизнес и ничего личного.

Мартынов вскипает, подскакивает, нависает над нами с Иваном. Я даже пугаюсь и на всякий случай юркаю за широкую спину Демидова.

— Это для тебя ничего личного, а для меня — очень даже. Земля предков. Родная вотчина. Собственность, насильственно отторгнутая после Революции.

Иван разводит руками.

— Раз так, что же вы не боролись за этот кусок? Зубами не держались?

Мартынов-старший резко отстраняется и произносит с горьким пафосом:

— Вы не знаете всех обстоятельств, мальчик он.

— Разумеется, всех не знаю, — честно отвечает Иван, — но одно знаю точно: у наших семей похожие сферы влияния — драгметаллы, крупная недвижимость. И вы пока что о банкротстве не объявляли. Наоборот, всегда были сильным и достойным конкурентом.

Я даже проникаюсь уважением, слушая, как мой мужчина вежливо говорит с… по сути врагом. Это, на мой взгляд, демонстрация настоящей силы и уверенности в себе.

— Благодарю за достойного конкурента, — расшаркивается Мартынов, — но только вот Красную Горку, Иван Сергеевич, вы у меня не совсем честно увели. Схемы-то были сероватые.

Иван хмыкает:

— Было да быльём поросло. Сами же понимаете, Александр Фёдорович, что честность в нашем деле — штука условная. В нашем мире купи-продай всегда есть третья составляющая — облапошь. Хотя не мне вам рассказывать, вы в бизнесе подольше моего. Да и Афанасий, как юрист, подтвердит, что документы по сделке — комар носу не подточит.

— Это верно, — соглашается Мартынов-младший, садится напротив и кладёт на стол пачку документов, — я лично всё проверил. Респект твоим крючкотворам, не зря свой хлеб едят. Вот поэтому сейчас ты, совершенно добровольно, подпишешь документы на перепродажу этого участка нам.

Иван разводит руками:

— Теперь уже ничего не выйдет. Застройщики выкупили участки под домами. На самом деле сейчас мне принадлежит уже не так уж и много территории.

— Об этом не волнуйся, — уверенно говорит Афанасий, — мы позаботимся об очистке участка от нежелательных жителей…

— Ведьм своих натравите? Или газ галлюциногенный пустите? — Иван иронизирует, чуть склоняя голову набок.

— Это уже наша забота, Иван Сергеевич. Вы, главное, подпишите, — включается в беседу Мартынов-старший и подвигает Ване пачку бумаг.

— А если нет? — упрямится мой мужчина.

— Тогда… прости… — Афанасий берёт пульт, тот, которым включал плазму, наводит на Ивана, щёлкает кнопку и…

…синие глаза стекленеют. Иван замирает, вытянув руку вперёд к шариковой ручке…

Женщина, которая по несчастью является моей родительницей, садиться на поручень дивана, приобнимает меня за плечи и повторяет свой вопрос:

— Ну, что, дочурка, хочешь его спасти?

Вскидываю на неё взгляд… Ах, если бы мы были в фэнтези, и глаза могли испепелять! Сейчас бы от этой женщины осталась бы только кучка пепла! Но, увы, это реальность. Поэтому, всё, что я могу — вложить в свой взор предельную ненависть.

Мать! Как же! Эта стерва может быть матерью Ангелины, но не моей. Жаль, что мы так похожи… Хотя…

Технологии позволяют изменить любого до нужной степени похожести…

А уж подделать тест ДНК и вовсе не стоит труда.

— Что вы сделали с Иваном? — спрашиваю, едва удерживая гнев. А то расплещу и утоплю их всех в нём. Но это хорошо, когда ты разгневан, нет места страху.

Афанасий улыбается:

— Выключили его, сестрёнка, разве ты не видишь?

Сестрёнки, братишки, мамы, папы — меня начинает бесить эта Санта-Барбара.

— Что значит — выключили? — чувствую, что начинаю закипать. — Он вам не киборг, которого можно выключить нажатием кнопки. С живыми людьми такие штуки не прокатывают!

Мартынов-старший подходит ко мне, берёт за руку, заглядывает в лицо:

— Доченька, — он впервые обращается ко мне так, и я ощущаю, как из глубин души поднимается волна протеста. Не было у меня родителей, и вы не родители, хочется крикнуть им, но я сдерживаюсь, а он продолжает: — ты очень мало знаешь о людях, об их строении… О том, что им в кровь можно впрыснуть особое вещество, и человек станет чем-то вроде тостера или кофе-машины. Ты сможешь перепрограммировать его, сможешь включить или выключить, когда тебе вздумается, сможешь заставить делать то, что тебе нужно. — Он берёт у Афанасия пульт, наводит на Ивана и командует: — Демидов, подпиши документы!

Иван отмирает, но смотрит перед собой остекленело, как кукла. Тянется к верхнему листу в стопке. Мне удаётся его перехватить, а потом и вовсе разметать все бумаги.

Иван же, уловив всё-таки, один лист, начинает до бесконечности черкать на нём свой автограф.

— Это ужасно! — воплю я. — Вы не имеете права так поступать! Он — живой человек!

— Помнишь сказку про Финиста Ясна Сокола? — зачем-то интересуется мамаша.

— Да, мне её рассказывала бабушка, — зло выплёвываю я.

— Отлично, тогда ты помнишь, что злая царевна опаивала его, и спал он беспробудным сном, не зная, что Марьюшка сидит рядом. А когда слезинка её упала ему на щёку — то пробудился.

Киваю:

— Я знаю сюжет. Только причём здесь это?

— А притом, — говорит женщина, — представь, что Иван — это твой Финист. И чтобы пробудить его ото сна, ты должна…

Вскидываю руку:

— Я ничего вам не должна. И не хочу играть в ваши игры.

— Хорошо, — соглашается маман, — Сандр, прикажи ему…

Она не говорит что, Мартынов-старший понимает сам. Довольная улыбка кривит его губы, он наводит пульт на Ивана и командует:

— Убей себя.

Пальцы Ивана всё ещё сжимают ручку с острым пером. И сейчас он направляет её себе в глаз.

— Нет! — кричу и бросаюсь на этот дурацкий пульт. — Прекратите! Немедленно!

— Хорошо, — вдруг снисходит Мартынов-старший, — отставить, Демидов! Живи! — потом поворачивается к сыну: — Афанасий, уведи нашего гостя, а нам с Сашенькой нужно поговорить.

Афанасий уводит Ивана, который идёт за ним, как безвольная кукла. Мне невыносимо видеть его таким. И острая вина гложет за то, что я втянула его в этот нелепый и жуткий спектакль.

Когда за ребятами закрывается дверь, я бессильно опускаюсь на диван, складываю руки на коленях и говорю:

— Что вам от меня надо?

— Рассказать тебе одну историю, Сашенька, — Мартынов-старший садится рядом и берёт меня за руку. — Этот участок, Красная Горка, моё родовое имение. Мой предок был мужем твоей прабабушки. Они расстались из-за её неуёмных политических амбиций. Но… ни он, ни она потом не завели другие семьи. Они были идеальной парой, но не поняли этого. И вот через сто с лишним лет их потомки — я и твоя мать — снова встретились, чтобы зачать тебя. Уникальное дитя идеальной пары.

Мать садится с другой стороны и тоже берёт меня за руку:

— Сашенька, доченька, ты сама не понимаешь, какие силы в тебе скрыты.

Вырываю у них свои ладони, вскакиваю и говорю:

— Я устала от этой болтовни. Скажите конкретно, что я должна сделать?

— Стать одной из нас, — говорит мать.

— То есть — вступить в вашу секту?

— Это не секта. Мы… мы способны изменить и перевернуть этот мир. Сделать его прекрасным.

— Ладно, — киваю, чтобы прекратить этот поток бредового пафоса, — допустим, я стану. Тогда вы отпустите Ивана.

— Да, — улыбаясь, говорит она, наполняя мою душу радостным трепетом, — но ты его больше никогда не увидишь. Ваши пути разойдутся…

— Но он будет жить и вы оставите его в покое навсегда?

— Так и будет, доченька.

— Я могу подумать?

— До утра, только до утра…

После мать подзывает одну из адепток, и меня провожают в комнату.

И вот теперь я лежу и смотрю в потолок, думая, как поступить — принять их предложение, спасти Ивана, но навсегда потерять себя… Или? Разве у меня есть или? Разве мне оставили выбор? Оставили вообще-то, один, не самый приятный… Но я отложу его на потом, потому что сейчас моё внимание привлекает грохот и голоса за дверью…

Вернее, один голос. И кажется, я знаю, кому он принадлежит…

Петька Свириденко, предатель! Трётся под дверью моей комнаты, с кем-то препирается. Потом раздаётся грохот, падение чего-то тяжелого… И вот ключ проварачивается в двери. Вскакиваю с постели, оглядываю комнату на предмет чего-нибудь тяжёленького. На глаза попадается старинный гримуар… Мажу глазами название на латыни, машинально перевожу… Что-то вроде книги заклинаний. Да ладно? А как же высокие технологии? Как они вяжутся с этой хренью всей?!

Всплывают в уме слова Артура, о том, что я опасная женщина, могу вызвать демона — никто и не узнает.

Но сейчас я собираюсь использовать этот фолиант по-другому: вооружаюсь и становлюсь у двери…

Когда хитрая морда Петьки просовывается в образовавшуюся щель, грохаю по макушке, но, видимо, неудачно, потому Свириденко лишь матерится и всё-таки протискивается внутрь.

— Ошалела, Урусова! — зло шипит он на меня.

— А чего лезешь? — огрызаюсь я, опуская своё грозное оружие.

— Я спасть тебя пришёл, дура! — теперь уже рычит он, почёсывая ушибленное место.

— Как ты вообще тут оказался, спаситель? — ехидничаю я.

— Тебя сегодня книгой по голове не били? — щурится он.

— Причём тут это? — щерюсь.

— А притом, что твой разлюбезный Демидов и отправил меня сюда, добывать сведения о противоправной деятельности Мартынова. Забыла? Железобетонные доказательства.

Он весьма похоже копирует бас Ивана. В других обстоятельствах я бы рассмеялась. Сейчас же весьма серьёзно спрашиваю:

— И что, добыл?

Свириденко стучит себя по голове:

— Всё здесь, — говорит он, — и здесь, — хлопает по груди, где у него болтается странноватого вида кулон. Возможно, в том кулоне какое-то записывающие устройство. — Так что можем спокойно бежать. Дальше нам уже Ксюха поможет.

Мотаю головой:

— Не могу! У них Иван. Они какую-то хрень ему вкололи. Он теперь как зомби.

— Послушай, — серьёзно говорит Петя, — я не могу выдать тебе сейчас всю инфу, которую нарыл, но когда выдам — ты охренеешь. И своего Ивана сама на небо за звёздочкой пошлёшь, ей-богу!

Я не знаю, что мне делать? Да, у Петра по-прежнему в этом деле своя корысть. И пусть она уже не связана с сестрой, но всё равно есть. Ведь плох тот журналист, который не мечтает прославиться на громком разоблачении. Сказать честно, я измотана вдрызг, бессонная ночь перед мероприятием, откровения и угрозы Афанасия, встреча с родителями, зазомбированный Иван. Всего слишком много. Мозг сбивается от переизбытка информации и непонимания, кому верить. Кто теперь друг, кто враг?

Пётр понимает мои колебания по-своему.

— Да не переживай ты так за своего Ивана, скоро сюда его ненормальный братик Артур явится и вытащит его.

— Артур? — удивляюсь я. — Он же ещё в больнице. Его вообще-то с проломленной головой на вертолёте МЧС увозили.

— Ну, так не вчера же. И это Неклюдин. Он чуть оклемался — сразу дёрнул с больницы. Он слишком крут, чтобы валяться на больничной койке. Так что скоро явится сюда суперменствовать.

— То есть, недовылеченный полезет в целое логово психов и сектантов.

Свириденко закатывает глаза:

— Я полез! А я и близко не так крут, как он. У него чёрный пояс по каким-то там суперским восточным единоборствам. Так что не переживай. Брата он вытащит. Но тебе от всей это семейки лучше держаться подальше. И да — моё предложение о помощи всё ещё в силе.

Господи, как мне поступить? Что выбрать?

Есть только один человек на земле, который способен остудить мою больную голову и вправить мне мозги, разложив всё по полочкам. Мой дедушка.

— Петь, у тебя телефон есть?

— Есть, конечно, — немного удивлённо спрашивает он. — А тебе зачем?

— Дедушке позвонить.

— Какому дедушке? — хлопает глазами Свириденко.

— Моему.

— На фига? — таращится он на меня.

— Петь, я не знаю, что делать? Тебе — не верю. Никому не верю. Вообще уже не знаю, во что верить. Только дед и остался. В общем, дай телефон. К тому же, они там с бабушкой, наверное, извились. Мы ведь внезапно уехали. Никому ничего не сказали.

Свириденко вздыхает и протягивает мне свой гаджет.

Спешно набираю дедушкин номер и прикладываю к уху. И… по ходу я сошла с ума, потому что слышу, как играет дедов телефон.

Прямо за дверью.

— Дедушка? — восклицаю, когда он появляется на пороге.

— Саша? — удивлённо отзывается он. — Вот те раз!

— Вот те два, дед, — киваю на Петю. — А скоро заявится Артур Неклюдин — будет вот те три. Каким ветром тебя сюда занесло, деда?

— Попутным, — он проходит в комнату и садится на единственный стул. — Я ж охотник и рыбак, вот и решил русалок половить.

— Ну, выловили чего, дядь Паш? — нагло интересуется Петька, как у старого знакомого. Но потом я вспоминаю, что Петька окручивался в нашей деревне ещё до приезда туда Ивана на бутафорскую свадьбу с правом первой ночи, и, сложив дважды два, понимаю: они, скорее всего, знакомы. Что дедушка тут же и подтверждает.

— Да так, Петюнь, мелочёвку. Уж больно мутная здесь водица.

Я подхожу ближе к дедушке, присаживаюсь рядом на корточки, заглядываю в глаза. Меня волнует один вопрос:

— Ты уже видел её?

— Мать твою? — уточняет дед. Киваю. — Видел. Только вот не она это. Поверь родительской чуйке — не она.

— Ну, вы же с бабушкой сами сказали: умерла, но воскресла. Мол, своими глазами видели.

Дедушка качает головой:

— Бабушка твоя даром, что сценическая. А под носом у себя розыгрыш не видит. Не воскресают люди, не приходят с того света. Она ж тебе сказала, что почувствовала тогда, на опознании — её дочь. Материнское сердце не поведёшь. Мы дочь похоронили и оплакали. А это всё — бутафория, постановка, дешёвый маскарад. Видела, у них там сцена, костюмы, песнопения какие-то?

— Заметила, — отзываюсь, и на душе почему-то становится легче. Не шла мне к сердцу та женщина. Не ёкало оно радостью от встречи с мамой.

В наш разговор вклинивается Свириденко:

— Когда Иван Сергеевич направил меня искать железобетонные доказательства, я стал глубже и усиленнее копать. И раскопал… пустоту.

— В смысле? — вскидываю брови. — Ты же сам говорил: машины, которые ночью вывозили ночью что-то запрещённое?

— Тоже оказались спектаклем, постановкой. Видел, как одна такая сюда приехала накануне. Стали оттуда громадные ящики выгружать. Я сижу в засаде руки потираю. Ну, думаю, вот он, мой Пулитцер[1]! Пробрался я к тем ящикам, солому разрыл, смотрю — точно: какие-то пузырьки с красной жидкостью. — Вспоминанию, что нечто подобное разливали по чашам адептки, киваю. — Так вот, друган у меня есть, химик от бога. Я ему эту мензурку притащил. В общем, оказалось ничего предосудительного. А красное это вещество, потому что в нём гемоглобин.

Всё страньше и чудесатее.

— Так зачем же им весь этот цирк со значками биологической угрозы?

Петя пожимает плечами:

— Полагаю за тем, что большинство нормальных людей, увидев эту эмблему, и близко не подойдут. Знаешь, что-то вроде яркой окраски у некоторых в общем-то безобидных насекомых.

— Допустим, — соглашаюсь я, устраиваясь наконец под бок к дедушке, который внимательно слушает Петю, — а как же то вещество, которым они напичкали Ивана?

— Уже серьёзнее, но снова ничего сверхъестественного. Дрянь та ещё, но уже не первый год используется военными и спецслужбами. Кстати, они не зря тебе сказали думать до утра — утром, скорее всего, Ивана отпустит. А им надо, чтобы ты приняла осознанное решение раньше.

— Как вы оба попали сюда и вас не засекли?

Петр самодовольно ухмыляется:

— Уметь надо.

Дедушка подмигивает мне:

— Я — старый охотник. Умею подкрадываться незаметно.

Вот же… партизаны!

Осталось выяснить последнее, и будем разрабатывать план действий.

— А зачем им я?

Пётр подходит к двери, выглядывает за неё, кого-то отпинывает, закрывает на замок и говорит:

— А вот это, кстати, к вопросу, как мы оба здесь оказались. У них там постоянно какие-то мистерии и постановки. Им не до нас. У них снова Солнце в каком-то Доме, а Луна — в азимуте… Ничего я не понимаю в этой мистике-шмистике, но понял одно — ты действительно какой-то особенный ребёнок, и когда Солнце войдёт в какой-то там дом, а Луна — в энную фазу, в тебе проснётся, мол, сила небывалая. И тогда они, с твоей помощью…

— Молчи! — машу на него. — Я всегда знала, что нет никого хуже сектантов и фанатиков. В общем, давайте выбираться отсюда. Какие будут предложения? — с любопытством смотрю на обоих мужчин.

Но выдвинуть их они не успевают: раздаётся шум, треск, дверь слетает с петель и в проёме появляется внушительная фигура Артура Неклюдина…

Я так и замираю в полуобороте, только и могу, что пробормотать:

— Вот те три!

А он — скалится довольно, будто клад нашёл…

___________________________

[1] Имеется в виду Пулитцеровская премия, которая даётся, как правило, за яркие журналистские расследования.