Глава 13. Молитвы и искры

Один не разберёт, чем пахнут розы,

Другой из горьких трав добудет мёд…

Кому-то мелочь дашь, навек запомнит,

Кому-то жизнь отдашь, а он и не поймёт…

Омар Хайям.

Очутившись за воротами дома аги, Бертран, Клод и Раймунд расправили плечи, вдыхая воздух свободы полной грудью. Катерина и Рутгер могли только догадываться, какие чувства бывшие пленники испытывали, освободившись из рабства. Пусть они не познали на себе всю полноту своего незавидного положения, но ведь двое из них — владетели, и каково им было превратиться в бесправных существ. Свобода пьянила их, не давая сосредоточиться на насущных проблемах.

— Сеньор, — обратился Рутгер к Бертрану, — надо идти. Мы привлекаем слишком много внимания.

Берт согласно кивнул и бросив взгляд на слегка улыбающуюся Катрин, хотел радостно её закружить, но она шарахнулась от него в сторону.

— Берт, ты не дома, — испуганно зашипела она и, возможно, муж обиделся бы, так как он всего лишь желал разделить с нею свою радость, но капитан, насупившись, преградил ему дорогу, тихо подсказывая: сеньор, нельзя хватать женщину на улице! Надо уходить.

Бертран замер, резко выдохнул и, хлопнув Рутгера по плечу, одобрительно кивнул. Всё правильно.

Капитан вёл всех к выходу из города, за ним продвигался Клод, ведя Морковкина, на которого уселась мадам Катрин, а позади шли два сеньора. По пути Рутгер остановился возле устроившихся на земле мелких торговцев и скупил у них почти все лепёшки, полмешка фиников, пару голов сыра, винограда и кошмы* (*валяные коврики). Оглянувшись на своих спутников, он попросил принести ему четыре бурдюка с водою и раздал каждому свою ношу. Теперь сеньора могла пить, сколько хотела, из своих бутылей и даже слегка обмываться своей водой.

У самого выхода из города он отдал последнюю монетку, чтобы купить мешок с кормом для осла. Теперь сидеть на Морковкине, обвешанном сумками, Катерине было неудобно, но пока стражники смотрели бумаги с печатью аги, пробуя её чуть ли не на вкус, она не шевелилась. Окинув подозрительными взглядами всю компанию, стражи всё же выпустили их из города без проблем.

Бывшие пленники вновь ликовали, забывая о предстоящих опасностях, но смотреть на них без улыбки было невозможно. Вскоре Катя, проверив, хорошо ли она обмотала ноги, как научила её Дохик, прежде чем надевать сандалии, слезла с Морковкина и уверенно пошла рядом.

На небе собирались тучи, немного парило, но идти было легко. Несколько раз они останавливались, чтобы перекусить, но задерживались ненадолго и продолжали свой путь, с неудовольствием смотря, как на небе уже начинают зажигаться звёзды. Все хотели как можно скорее оказаться на корабле и навсегда попрощаться с негостеприимным местом, поэтому окутывающая землю ночь вызывала досаду.

Сойдя с дороги, они стали устраиваться на ночлег. Огонь разводить было не из чего, лазать по кустам в поисках опавших веток уже темно, и можно случайно схватить змею, а ночи уже были холодные и сырые. Разбушевавшийся энтузиазм, подвигший идти как можно дольше, подвёл их, но, может, это и к лучшему. Огонь на равнине был бы далеко виден, а лишнее внимание путешественникам без защиты ни к чему.

Пока холод не чувствовался, наоборот, тело приятно холодило, давая возможность остыть после длительного перехода быстрым шагом. Катя не прислушивалась к переговорам мужчин, распределяющим, кто будет первым сторожить их сон. Она расстелила для себя и Берта относительно новенькую попону Морковкина, что милостиво передали слуги аги взамен истёртой, потом разложила кошму и улеглась, ища удобное положение. Есть не хотелось. Совсем недавно она, сидя на осле, уполовинила здоровенную лепёшку, попробовала странного вкуса сыр и заела всё виноградом. В животе всё подозрительно бурчало, и приходилось настороженно выжидать, пока всё переварится.

Приятно потягиваясь, чтобы избавиться от напряжения в мышцах, она наблюдала, что граф остался сторожить их сон первым, а Берт, торопливо съев порцию еды, теперь смешно морщился, запивая свой ужин водой из бурдюка. Заметив её взгляд, он пояснил, что у воды неприятный запах. Катя хотела было предложить свою из родника аги, но поняв её, муж отмахнулся и буквально рыбкой нырнул на приготовленное место для сна, обнимая её.

Он долго оглаживал Катины бока, плечи, утыкался носом за её ухом, изредка шепча милые глупости, которые в его случае были полнейшей правдой без всякого преувеличения. Берт скучал, тосковал, изводился, мечтал — всё было истиной. Тесно прижавшись друг к другу, они уснули и только на рассвете Бертрана разбудил Клод, чтобы сторожить последнюю смену.

Раймунд не хотел смотреть на женщину, играющую странную роль в его судьбе, но взгляд будто притягивало к ней. На осле ей не сидится, пешком идёт как солдат, на ночь укладывается, словно простая баба, а друг льнёт к ней и выглядит глупее последнего дурня. Всё это раздражало и ещё злило то, что ему всё время интересно, что она делает.

Он не сразу подловил себя на собственном назойливом любопытстве, а когда понял, что без конца глазеет на неё, то его лицо перекосилось от отвращения к себе ли, к ней ли. Под светом звёзд и луны он последний раз посмотрел на неё и убедившись, что в ней нет ничего особенного, решил, что просто истосковался по женской ласке.

Рутгеру тоже было не по себе. Он как-то быстро привык к тому, что в дороге мадам Катрин спала, прижавшись к нему и вновь оказавшись в тех же условиях, тело потребовало привычного положения и тепла. Он не мог заснуть, ощущая нехватку сеньоры. Пустота и холод. Быть может, в его ситуации подошла бы любая женщина, лишь бы легла точно так же, как это делала мадам и, расслабившись, спала бы в его руках, но сейчас он испытывал странную тоску и завидовал Бланшфору. А Бертран крепко прижимал к себе Катрин и каждый раз, когда она во сне лениво тянула его за руку, норовя добиться ослабления хватки, он ещё теснее прижимался к ней, невольно сталкивая её на землю. Рутгер видел это, ворчал, досадовал, но больше у него не было прав заботиться о мадам как ранее.

Клод ни о чём особо не думал, лишь честно отстоял свою стражу. Он доверял капитану и сеньору, восхищался мадам, а граф… ну что граф… он нормальный воин, быть может, когда-нибудь дружелюбно кивнёт, помня о совместном плене.

Встали все рано. Холод разбудил надёжнее ора самого свирепого командира. Не стали даже есть, лишь быстро свернули кошмы, позаботились об осле и отправились дальше. Каждый шаг приближал их к границе и помогал согреться. Живя в бараке, мужчины думали, что привыкли к понижению температуры, но в городе было теплее. Катерина чувствовала себя промёрзшей и заставляла себя идти, зная, что если не прогреет тело, то заболеет.

Пока тянулись поля и сады, принадлежащие жителям Эдессы, то потеряться было трудно, но вместе с подкравшейся ночью закончились территории, принадлежащие городу. Утром нового дня пришло осознание, что дальнейшая дорога не будет столь простой, как вчера.

— Мадам, я не уверен, но, кажется, нам туда, — у очередной развилки Рутгер вновь остановился, хмуро изучая дорогу и равнозначно поглядывая как на Катерину, так и на Морковкина.

Осёл проигнорировал вопрос капитана, поскольку следующие города были ещё далеко и не манили его, а оставленная позади Эдесса не вызывала сожалений. Кормили его пока сытно, и грустить было не о чем. Катя развернулась и, оглядевшись, нашла ориентир.

— Вон там группа кустов похожая на зайцев, — она указала рукой и сразу же пояснила, — когда мы торопились в город, я боялась, что за ними кто-то прячется, поэтому запомнила.

— Так, значит, я не ошибся, — удовлетворённо кивнул Рутгер и продолжил путь.

Они ещё не один раз точно так же останавливались, решая куда дальше идти, волновались, когда не были уверенны и облегчённо выдыхали, замечая вскоре что-то знакомое.

— Вот здесь на нас напали, — к концу второго дня произнесла Катя. — Мы идём с очень хорошей скоростью, особенно если учесть, что тогда нас обоих везли ослы.

На неё угрюмо посмотрел граф, а муж и Клод использовали возможность посидеть. Эйфория от свободы по капле уходила с потом. Катерина часто сама шла пешком, сажая на осла прихрамывающего Рутгера, а он задавал темп, гоня их всех вперёд. Было бы чуть жарче, они все попадали бы от перегрева, а так спрятанное за тучами солнце и лёгкая прохлада были им верными товарищами в этой гонке.

Граф не жаловался, лишь изредка с завистью бросал взгляды на спину осла. Берту тоже приходилось тяжело, но выбор жены, кому уступать своего Морковкина, он понимал и одобрял. Только Клод шёл легко. Он без труда мог бы бежать, если бы в этом была необходимость.

Вторая ночёвка прошла точно так же, как первая: без огня, с дежурством и подъёмом на рассвете. Надо было торопиться. Днём земля совсем не прогревалась, а ночью уже едва ли набиралось десять градусов. Все понимали, что совершают последний рывок протяжённостью в несколько дней, и никто не жаловался, лишь шли вперёд. После полудня встретили группу торговцев, спешащих в Эдессу. Разошлись молча, опасаясь друг друга.

— Эту ночь мы проведём у огня, — довольно бросил Рутгер хрипловатым голосом. Он снял с плеча свой бурдюк, отпил воды и добавил:

— Мадам, помните, там ещё валуны стоят полукругом и рядом есть мелкий лесок? Нам надо поторопиться, тогда до темноты успеем набрать хвороста.

— Да! Я уже начинаю мечтать, что положу на лепёшку ужасно солёный сыр и суну её в огонь, чтобы он расплавился. Иначе есть его невозможно!

Капитан довольно улыбнулся и, игнорируя хмурый взгляд сеньора, увеличил темп ходьбы. Пока мадам Катрин сидит на Морковкине, они все могут немного пробежаться.

Через час Катерина с тревогой поглядывала на мужчин. Они распарились и всё чаще прикладывались к бурдюку с водою. Пожалуй, только Клод имел вид втянувшегося в лёгкий бег спортсмена. Она хотела сказать, что Морковкину нужна передышка, но отвлеклась на дымку вдали. Зрение не позволяло понять, что именно она видит, но тревога захолодила сердце. Костров тут быть не может, тем более днём, с торговцами они разминулись более двух часов тому назад, так что же там?

— Берт, — хотелось обратиться к Рутгеру, так как привыкла, что именно с ним она делила тяготы пути, и он был ответственен за её безопасность, но сейчас для неё старший — муж, и не стоило обижать его недоверием. — Оглянись, у тебя острый глаз.

Бертран перешёл на шаг и, не останавливаясь, развернулся, продолжая идти спиной вперёд. Потом он бросил быстрый взгляд на Катрин и осла, чуть сощурил глаза.

— Рутгер, Клод, сцепите руки и поднимите меня вверх, — велел он.

Мужчины сделали из рук ступеньку, Берт шагнул на неё, и они приподняли его. Чем дольше вглядывался Бланшфор, тем смурнее становилось его лицо.

— Нас догоняют всадники.

— Может, они сами по себе? — приложив ладонь к глазам, защищая их от солнца, Раймунд пытался увидеть что-то более конкретное, но пока дымка становилась всего лишь очевиднее, теряя свою призрачность.

— Всё может быть. Бумаги аги у нас есть, но будем ко всему готовы.

Пытаться убежать, увеличить расстояние было бесполезным.

— Отдыхаем, — скомандовал Бертран и все сошли с дороги, давая себе остыть, проверить оружие.

Всадники приближались. Видя их неторопливый ход, оставалась надежда, что они пройдут мимо, но когда уже можно было разглядеть одежду и лица, то Рутгер резко бросил:

— Разбойники, — обрывая надежду на благополучный исход.

Теперь уже и Катерина видела, что это тот самый сброд, что ограбил их ранее. Судя по тому, что у всех были прикреплены пузатые сумки, то становилось понятным, что ранее встреченным торговцам не повезло и, скорее всего, об идущих своею дорогою воинах они же и сообщили, в надежде выгадать поблажки.

— О, у нас тут знакомый? — весело воскликнул вожак.

— Есть ли у тебя плата, христианин? — крикнул рядом стоящий всадник.

Раймунд, Берт, Рутгер, Клод, молчали, приготовившись к битве, но молодого главаря всё это веселило, и он обратился к Катерине:

— Что скажешь ты, женщина? Готова ли выкупить жизни своих спутников?

Она опустилась на колени, вызвав презрительный взгляд у графа и вырвав рык у мужа, которого сдерживало в этот момент только понимание неравенства сил.

— Господин, в знак мира почтенный ага отпустил из плена троих воинов. Вы же видите, что наша одежда бедна и мы продали второго осла, чтобы купить еды на обратный путь.

— Да, помню, вы оба ехали в прошлый раз, а не шли, — милостиво кивнул вожак и казалось, что всё обойдётся, но он всего лишь забавлялся.

— Христиан убить, женщину возьмём с собою. Она покладистая, будет чесать пятки моему деду!

Он сказал это так ровно и спокойно, что даже его люди не сразу сочли сказанные слова командой к действиям. Катины спутники быстрее отреагировали на угрозу и встали так, чтобы она оказалась позади них, но всадники не собирались вступать в прямой бой.

Они пришпорили животных, уводя их с дороги, и начали кружить вокруг кучки странников, создавая подобие карусели и издавая воинственные кличи. Рыцарям пришлось занять круговую оборону, оставляя Катю в центре.

Морковкин заволновался и ей пришлось вцепиться в него, чтобы он не вырвался и не сбил с ног стоящего чуть впереди Берта. Рядом с ним, насколько это возможно, «плечом к плечу» стоял Раймунд, у хвоста осла занял позицию Клод и далее круг замыкался Рутгером.

У них не было шансов, так как у многих разбойников были луки, а у некоторых короткие копья, и всё же благодаря щитам свои жизни можно было продать подороже. Главное, продержаться, оценить мастерство лучников и воспользоваться удачным моментом для нападения. Он обязательно будет, и плату за отнятые жизни они возьмут.

Первые стрелы создали ощущение смертельных росчерков, от которых нет спасения, но часть их была поймана на щит, а часть, пролетев дальше, уткнулась в каменистую поверхность, едва ли не под ноги лошадей своих товарищей.

Катерина догадалась, что всадники осторожничают, так как созданная ими карусель слишком мала, чтобы сильно натягивать лук. Однако те стрелы, что были пойманы на щиты, крепко вошли в них и не вызывало сомнений, что если стрела попадёт в неё, то ей хватит пары попаданий, чтобы умереть.

Каким образом разбойники собирались оставить её в живых, если она стояла по центру за спинами своих защитников, было непонятно. Следующего залпа из стрел не было, после короткой передышки все стреляли, как получится, а некоторые, боязливо косясь на товарищей, спрятали лук за спину.

Теперь рыцари едва успевали крутиться, выставляя щиты и отбиваясь мечом. Все помнили, что каждая пропущенная ими стрела прилетит к сеньоре. Рутгер уже не один раз подставил своё тело, только бы уберечь её.

Бертран пробовал нападать, но пока только нарушил круг, поймав брошенное в него копьё и отправив его обратно. Катя видела, что уже все ранены, но никто не обращает на это внимание.

Исход был ясен и неизбежен. Она вытащила тяжёлую бутыль с водою и, опустошив её себе под ноги, чем отвлекла внимание на себя, вызывая гневный ропот сброда, кинула её поверх голов своих защитников, как кеглю, внося сумятицу в конную карусель.

Рутгер, Клод, Берт попытались подскочить к зазевавшимся и скинуть с коня какого-нибудь неудачника. Бертран с яростным воплем метнул развалившийся щит в одного из разбойников, сбивая его на землю, а капитан поймал освободившегося от седока коня.

Раздались злые крики главаря, гиканье пытающихся продолжить смертельную карусель недовоинов и вопли тех, до кого дотянулся истыканный стрелами капитан, оказавшись в седле.

В считанные мгновения обстановка менялась — и вот уже Берт тоже сидит на коне. Теперь убийство стало походить на сражение. Кате показалось, что она увидела вдали мчащихся во весь опор всадников и не успела подумать о том, отнимут у них новые действующие лица крохотный шанс на жизнь или помогут спастись, как её пронзило копьё.

Наверное, чуть выше сердца, раз она не умерла мгновенно. И ведь успела увидеть, что это копьё было брошено в Раймунда, но его щит был истыкан стрелами и, наверное, не защитил бы, подставь он его. Умел ли граф ловить копья, как делали это ради её безопасности муж, капитан и Клод? Уже неважно.

Она как раз переводила взгляд от новых действующих лиц на Раймунда, оставшегося возле неё, одновременно изо всех сил схватила вновь дёрнувшегося Морковкина и понимала, что чуть отклонившийся от траектории копья граф подписывает ей смертный приговор. Ей даже показалось, что он бросил на неё взгляд в развороте, будто бы убеждаясь, что пропущенное им оружие всё же достигло цели, а может, ей это почудилось, и граф случайно пропустил его.

Катя успела лишь немного сместиться вбок, и копьё пробило ей не центр грудины, а левую часть. Резкая боль настолько ошеломила, что ударившись спиной об осла, она ещё какое-то время стояла не шевелясь. Не было сил вскрикнуть, как-то придержать причиняющее боль копьё и совершенно непонятно стало, что делать, да и надо ли. Она упала на колени и медленно завалилась набок. Вспышка новой боли подарила забытьё.

Катя лежала возле наклонившегося Морковкина, который пытался попробовать на вкус её платок, и не могла знать, что подоспевшие всадники оказались тем самым отрядом, что посылал ага ловить разбойников. Они выполнили своё задание, выследив и уничтожив шакалов, потом посмотрели бумаги достопочтенного аги.

— Двух коней можете оставите себе, раз они взяты в бою, — решил командир отряда, разговаривая с графом де Тулузе и с сочувствием поглядывая на склонившегося над раненой женщиной другого воина.

— Благодарю вас, — с почтением ответил Раймунд, пряча подрагивающие руки.

— Не эта ли женщина была гостьей досточтимого аги Яваша?

— Да, уважаемый, это сеньора де Бланшфор.

— Мы можем помочь сделать носилки, но, кажется, её рана слишком серьёзна, — хмурясь, произнёс командир и подошёл ближе к Бертрану.

Невольно все смотрели в этот момент на Катерину, а она как раз пришла в сознание. Слёзы мужа, капавшие ей на лицо, почему-то жгли, и это отодвинуло основную боль куда-то глубоко.

Рана почти не причиняла страданий, только тело быстро немело, и дышать становилось трудно, а так она на удивление видела много. Жалко было Берта, смотрящего на неё с искажённым от муки лицом, сердце сжималось от вида растерянного Рутгера. Казалось, что он не может поверить в то, что все живы, а она здесь лежит.

Простоватый и верный Клод стоял, раскрыв рот, зажимая рукой свою рану, и не знал, что делать. Горько было видеть устремлённый на неё напряженный взгляд Раймунда и интересно стало, что за новые лица с состраданием смотрят на неё.

Все они, похоже, не видели, что за их спинами словно висят в воздухе какие-то тени. Одна из них — Матильда де Бланшфор. Свекровь с тревогой смотрела на неё, будто пытаясь о чём-то предупредить. Её взгляд говорил о том, что нельзя расслабляться, но Катя отвлеклась. Она вдруг как наяву увидела Луцию: подруга стояла в замке у окна и, прикрыв глаза, молилась за неё. Это было так трогательно и приятно!

Потом она увидела Леона, Дидье, женщин из замка, мастеров… ото всех них исходил лёгкий свет, предназначенный именно для Кати. Этот свет стремился к ней и сулил защиту. В какой-то момент она увидела сидящего за большим деревянным столом Добрана и его детишек. От них всех тоже шло тепло. Иногда чудесные светлячки поднимались от детишек, которых она даже не помнила. Яркое и чистое пламя пришло от аги, он всем сердцем желал ей добра.

Всё это было так странно!.. Огоньки проникали в неё, делали её воздушной и зачем-то заставляли торопиться. Она едва успела посмотреть на Берта, хотела сказать, что всё хорошо и ей уже не больно, но смогла лишь улыбнуться, прежде чем для неё всё переменилось.

— Что это? Что происходит?! — заволновались воины, когда от лежащей на земле женщины стало исходить свечение.

Бертран, обезумев, обхватил Катрин руками и пытался удержать её, но она золотыми искорками просачивалась сквозь пальцы и исчезала.

— Господи, спаси и помилуй! — судорожно сглатывая, раскрыв глаза и отшатнувшись, произнесли Раймунд и Клод.

Рутгер упал на колени и попытался коснуться ног Катерины. Она была ещё ощутима, но количество искорок увеличивалось, скрывая тело.

— Ангел! Я знал, что она ангел, — плача, повторял он.

— Нет!!! Не отдам, — рычал Бертран, обхватывая её руками, пытаясь удержать жену.

— Во имя Аллаха, что происходит? — уже в третий раз пытался задать вопрос командир, а потом его воины стали падать на один за другим на колени, веря, что видят чудо.

Всё это длилось не дольше трёх-пяти вздохов, после чего на песчаной земле осталось только копьё, пронзившее Катю, и кровь.

Бертран в исступлении шарил руками, не веря в исчезновение жены. Рутгер молился за Катрин, Клод и Раймунд молились о себе, прося защиты, а воины Эдессы в страхе, но с долей восторга переглядывались, ещё не понимая, чему именно они стали свидетелями.

Потихоньку их командир пришёл в себя, начал раздавать команды. Кроме Бертрана, все позволили себя перевязать, и вскоре, они разъехались по разные стороны, неся чудные вести тем, кто готов слушать о необычном.