Глава 3. Переосмысление

Прошла неделя с Катиного возвращения, а она только сейчас стала осознавать, что дети больше никуда не денутся, что мама, пользуясь странноватым внутренним состоянием дочери, методично прогрызает мозг своими поучениями. А ещё сводило с ума ощущение вернувшейся молодости и свободы в одежде. Она может позволить себе выглядеть как угодно! Строить безрассудные вавилонские башни на голове, надевать обтягивающие зад брюки, постукивать тонкими каблучками босоножек или шаркать домашними шлёпками с вульгарным цветком на мыске, кутаясь в безразмерный халат.

Её не беспокоило то, что через несколько месяцев она будет вынуждена куда-то переехать, что нынешняя работа у неё временная. Это такие мелочи!

Даже смешно, как раньше она волновалась о своём месте в жизни, что она собой представляет, чего достигла или, вернее, не достигла. Теперь ей не надо было ничего себе доказывать, пытаться как-то реализовать себя. Это всё отвалилось как шелуха.

Катя с философским равнодушием рассматривала все варианты дальнейшей жизни. Она могла бы устроиться на работу по специальности и пахать там, завоёвывая себе место начальника отдела в крупной фирме. У неё бы это получилось, она не сомневается.

Могла поискать место в качестве вольного переводчика или, закончив курсы, стать экскурсоводом и работать ровно столько, чтобы хватало оплачивать учёбу детей. Был ещё вариант позволить отцу заботиться о ней и внуках. В принципе это её тоже устроило бы. Тогда она посвятила бы себя детям и истории.

Лёжа в кровати, приятно закутавшись в одеяло, она думала, какой интересный круговорот получился в её стремлениях! Когда-то она рвалась из семейного гнезда, считая, что медленно умирает, погрязнув в бытовых хлопотах, а сейчас она так наелась самостоятельности, ответственности, что подчас лень даже шевелиться.

Единственное, что толкает к действиям, это желание поддерживать комфортный образ жизни. А так она бы сейчас запоем читала бы книги, и не обязательно классику! Наслаждалась бы детективами, триллерами, романами! Как бы ей хотелось развалиться на подушках у телевизора, чтобы пересмотреть любимые фильмы или сходить в театр. Она бы купила все абонементы, чтобы до тошноты насладиться тем, чего была лишена много лет.

Её привлекала не только сцена, манило даже ожидание представления. Ей хотелось вкусить атмосферы, когда спокойно стоящие люди мирно беседовали бы об искусстве или, нарядные, сидели бы за столиками, потягивая из бокалов шампанское. Они даже не понимают, как счастливы в этот момент! Господи, её умиляли даже ругающиеся таксисты, которые не понимали, что они повелители скорости, недоступной ещё их прадедам! От их ругани веяло необузданной, не сдерживаемой воспитанием и внутренними рамками, дурной свободой! Эта свобода была выстрадана многими поколениями, и жаль, что они её используют в таком качестве, но это свобода!

Эмэри ухаживал за нею, никак иначе интерпретировать его внимание она уже не могла. Французам нравится казаться влюблёнными и пылкими, но это всего лишь флёр. Морритт не только ухаживал, он совершал уступку за уступкой в пользу Кати, облегчая ей жизнь. Интерес к истории — это одно, а личная забота — совсем другое. Он ей очень нравился, но… не до него.

Она могла бы прикрыться церковным браком с Бертраном, который нерасторжим, но… Опять это но! Всё было просто: Катерина не желала новых отношений. Наверное, устала. Пресытилась связью с мужчиной, и в этом плане возникал барьер во взаимоотношениях с Эмэри.

Она замечательно проводила с ним время, но искренне радовалась возвращению домой, скидывала верхнюю одежду, разбирала причёску и, влезая в лёгкий домашний костюм, наслаждалась общением с детьми и совершенно не желала кого-то пускать в свою постель и личную жизнь. Ей не до этого!

Однажды, в небольшом ресторанчике, где собирались пообедать Катя с Эмэри, скрываясь от какого-то столпотворения на площади, случился небольшой инцидент, который помог им объясниться. Морритт ухаживал за нею наедине и на людях, и это включало в себя множество мелочей, которые сложно уже встретить в Европе. Он подавал ей руку, придерживал дверь, усаживал её первой в кафе, поднимался, если она вставала, и совершал прочие мелочи, оберегая Катю.

— Вам не стыдно?! — неожиданно услышали они, после того как устроились за столиком.

К ним подскочила какая-то девушка, близкая по возрасту к Катерине, но одетая небрежно, словно ей всё ещё восемнадцать-двадцать, когда главное украшение — это юность и свежесть.

— Он же унижает вас тем, что ведёт себя так, будто вы больны или недееспособны! — громко начала она отчитывать их.

В зале все устремили взгляды на вошедшую пару и возбуждённую девицу. За окном, на площади в это время разворачивался митинг в протест чего-то, и с десяток женщин разделись догола. На симпатичных девушек любопытные прохожие смотрели с интересом, а от остальных, неприязненно отводили взгляд.

Эмэри потерял благодушный вид. Он одевался так, чтобы не выделяться из толпы, но иногда ему устраивали провокации, за которыми следовали повестки в суд и попытки выудить деньги. Он уже давно не оставался с незнакомыми женщинами наедине ни по каким вопросам, чтобы после не получить обвинение в домогательстве. Любые выпады женщин он воспринимал в штыки, и сейчас расценивал экзальтированную посетительницу как провокаторшу.

— Позор позволять думать ему, что вы нуждаетесь в опеке! Хватит унижать женщин! — вертя головой во все стороны, выкрикивала возмутительница спокойствия.

Катя взяла салфетку, которую сняла с пустой тарелки, поднялась и, приняв высокомерно-стервозный вид, глядя в упор на крикунью, произнесла:

— Не позволю себя оскорблять, — и обидно кинула салфетку ей в лицо, как, бывало, ссорившиеся рыцари могли кинуть железную перчатку, норовя подбить глаз.

В зале загудели. Никто не ожидал, что вместо словесной перебранки девушки столь стремительно перейдут к драке. Но дальнейшее их удивило ещё больше. После того, как активистка, возмущённо раскрыв глаза, сделала первый шаг к строгой молодой женщине, и остановилась, пробегаясь взглядом по столикам, чтобы захватить у кого-нибудь наполненный водой бокал и вылить его на обидчицу, она увидела протянутую руку.

— Ваша визитка, — потребовала Катерина и угрожающе подалась вперёд, становясь вплотную к девушке.

— Что?! — отодвинулась та.

— Я не оставлю без последствий хамское поведение. Либо вы неадекватны и пусть это признают врачи, закрывая для вас доступ в общественные места, особенно где есть дети, либо вы заплатите за своё вмешательство в мою жизнь.

— Ненормальная! — срываясь на обидчивые ноты, воскликнула активная француженка. — Я же за права женщин! Нельзя позволять им считать нас ниже себя! — девушка обращалась ко всем посетителям, понемногу пятясь от Катерины. Её взгляд действовал ей на нервы и если кто неадекватный, то это она. Сразу видно, что бешеная! Угораздило же нарваться!

— Месье, — обратился Эмэри к администратору, — у вас ресторан или общественно-политическая арена?

Администратор начал выводить активистку из зала, но в этом образе она уже чувствовала себя как рыба в воде. Поддавшись мужчине ровно настолько, чтобы очутиться подальше от мадам с тяжёлым взглядом, она всё же выкрикнула пару раз, что все мужчины — хитрые угнетатели и испортила обед нескольким парам, набедокурив с водою.

Катерина знала, что во французском «человек» — это мужчина, а не как в русском «мужчина» и «женщина», что очень обижает местных дам. А ещё, целое столетие крича о своих правах, француженки всё больше вешают на свои шеи обязанности, оставаясь в проигрыше, но это их проблемы. А вот ненавистные ими русские большевики с барского плеча наградили женщин сразу всеми правами, только… ну это уже история и жизнь-жестянка.

Катя, вернувшись взглядом к Эмэри, чуть склонила голову набок и, внутренне ощущая его сомнения, покаянно произнесла:

— Вы себе не представляете, как я наслаждаюсь вашим вниманием! Это крайне эгоистично с моей стороны: купаться в вашей заботе, не обещая ничего взамен, но я не в силах отказаться от этого.

Он чуть улыбнулся, но ответил не сразу. Взял меню, потом отложил и, разглядывая её, словно в первый раз, всё же высказался:

— Я очень рад, что моё желание оберегать вас не вызывает у вас отторжения. Я — продукт современного общества, и умею эксплуатировать женщин наравне с мужчинами, но иногда буквально на уровне инстинктов умиляешься малышкам в платьицах, желаешь видеть в девушках мягкость и нежность, некоторую зависимость от сильного и умного меня. — Эмэри усмехнулся, показывая, что высказывание на его счёт стоит воспринимать с иронией. — Моё финансовое положение очень быстро избавило меня от многих иллюзий, и я давно уже контролирую свои мужские инстинкты защиты, которыми умело попользовались ушлые красавицы с невинным взглядом, но вы…

— Если вы перейдёте границы, то я вам дам знать, и это будет только наше личное дело. Никаких судов, никаких третьих лиц, только вы и я.

Эмэри кивнул, показывая, что готов верить и, словно сбросив с плеч грустный настрой, он воскликнул:

— Вы так ловко пригрозили той деятельной мадам!

Катя подумала, как ужасно звучит «мадам» по отношению к девушке, но это очередное достижение француженок. Слово мадемуазель исчезло из обихода, что, кстати, очень огорчило её маму. Ей нравилось, когда кто-то игриво обращался к ней «мадемуазель».

— В прошлой жизни за то, что не в меру активная мадам позволила здесь себе, — тихо произнесла Катерина, — была бы строга наказана прежде всего своими родителями, скорее всего, её выпороли бы, а сейчас я рада, что всё можно решить довольно мирно. Её наивные убеждения не затронули меня, и поездка в суд стала бы мне развлечением. Девушка просто не понимает, чего требует, в отличие, скажем, от первых женщин-феминисток. Вот те дамы были достойны уважения и преклонения хотя бы за то, что очень сильно рисковали. А в России без всяких феминисток женщины долгое время работали наравне с мужчинами, а чаще выполняли и значительно более тяжёлую работу. Наелись досыта таким пониманием равенства! Сейчас, уж простите, женщины балованы как никогда, и терять это превосходство просто глупо.

— Вы интересно рассуждаете, но многие с вами не согласятся.

— У всех разные ситуации, но здесь, во Франции впору уже жалеть мужчин. Вы видели, как они испугались этой ненормальной? Ребята ничего не смогли сделать, чтобы защититься от неё. А как её выставлял администратор? Он же прятал руки за спиной, лишь бы не касаться её, потому что боялся обвинений, начиная от попыток изнасиловать до ущемления прав, а ведь это частное заведение, и он имеет право выставить любого.

Они замолчали, выбирая себе еду и сделав заказ, продолжили личный разговор.

— Катя, я не жду от вас какой-то особой лояльности в обмен на мой интерес… точнее, я надеюсь, но не хочу торопить вас. Нас с вами сейчас связывает история, и это уже не мало, но если вы сегодня вечером сходите со мною в оперу, то я буду счастлив.

— Опера? Сегодня? Я с радостью! Вы не представляете, как мне этого не хватало, и я уже собиралась сама купить билеты…

— Вы только скажите, что вам желательно — и мы везде побываем, — прервал он её, смотря с надеждой.

— Я соскучилась по всему! Знаете, раньше я редко куда-то выбиралась. Один раз в год в театр, пару раз на выставки и не испытывала тяги к искусству. Детских развлекательных занятий мне хватало. К тому всё было как бы рядом, доступно, и казалось, это будет вечно, а теперь я дорожу всеми дарами цивилизации. Какое наслаждение было посмотреть мультики, съесть шоколад, выпить кофе и какао. А чай! Раньше я пила только сладкий с лимоном, сейчас же меня приводит в восторг терпкий вкус без всяких добавок. Вот вы наверняка не цените, что у вас в доме есть душ. Я же балдею от него уже неделю. Представляете, два душа в доме и свободный доступ к воде! А как меня радуют такие мелочи, как вольготно гуляющие толстые кошки по улицам, возможность покрошить хлеб голубям, увидеть приветливую улыбку соседей, легко общаться с вами. Меня всё это приводит в восторг.

— Я больше всего оценил ваш восторг по поводу меня, — недоверчиво улыбнулся Эмэри, и Катя поспешила отвести от него взгляд. У этого мужчины море обаяния, которому сложно противостоять.

— Однажды я взялась учить считать капитана Рутгера, но это длилось ровно до тех пор, пока не увидел Берт. Он даже разбираться не стал, напав на него — и был в своём праве. Если бы он увидел сейчас меня с вами, то убил бы вас.

— Поединок? Я бы сразился за вас, — казалось, что он прихвастнул, но посмотрев на него, она почувствовала, что он серьёзен и старается показать ей, как много она значит для него.

— Нет, Эмэри, у вас нет меча, он бы просто убил вас, — говоря о прошлом, Катерина вновь почувствовала себя усталой. — И считал бы, что оказал вам честь.

— Не понимаю, в чём же честь?

— Мог бы вздёрнуть на дереве, а так из-за своей вспыльчивости подарил бы вам лёгкую смерть.

— И многих он так? — Эмэри больше не улыбался и смотрел на свою собеседницу изучающе, что помогло ей вспомнить насколько сложное у неё сейчас положение.

— Из-за меня? Нет, после случая с Рутгером, я была очень осторожна. А об остальном я вам рассказывала.

Вечером Катя выбирала наряд для оперы. Надо было выглядеть не ярко, без особых претензий, но достойно, так как Морритт избегал внимания прессы и пока успешно. Подобрав для себя платье с накидкой, она показалась матери и та, довольно поцокав языком, вручила ей гарнитур с украшениями. Драгоценности сразу расставили акценты.

Сыновья крутились рядом, спрашивая, куда мама идёт и младшего интересовало, будет ли там папа. Старшему ещё свекровь сказала, что отец погиб на работе, а Никите решили не говорить. Вячеслав последнее время совсем не появлялся дома, и была надежда, что младший переключит своё внимание и не осознает потери. Старший сын переживал, но его жизнь не изменилась, наоборот, Сашок получил больше внимания, бабушка приехала, так что скорее было стыдно, что нет ощущения невосполнимой утраты, а чаще просто забывал, какое горе постигло его.

Катина мама иногда спрашивала, неужели дочь совсем не горюет по Вячеславу, ведь столько лет вместе? Катя прислушивалась к себе, но внутри в ответ вспыхивало глухое раздражение. Она прошла этап ненависти ещё в прошлом, когда он послал её на смерть. Эта ненависть была разной. Слава отнял у маленьких детей маму, украл у неё нормальную жизнь, а потом, когда она вернулась другим человеком, то защищаясь, стала преступницей. Ей теперь с этим жить.

Так печалится ли она о нём? Нет. Никогда. Ни разу.

Не сделай она того, что сделала, он бы превратил её жизнь в ад. Он бы скорее отдал детей в другую семью, чем позволил бы ей остаться с ними. Эгоистичный, не умеющий признавать свои ошибки и прощать. Всё бы ничего, если бы не сопутствующие возможности Славика. Он не рядовой член общества, разводясь с которым можно надеяться на закон. Теперь она хорошо представляла, с кем жила все эти годы.

— Катюша, там приехал твой… — послышался мамин голос и топот мальчишек, бегущих к окну, чтобы посмотреть на маминого шефа.

На миг не захотелось ехать ни в какую оперу, так уютно показалось дома, но она поднялась и вышла. Родные вроде бы радовались за неё, что она, наконец, вылезла из своей раковины, но не понимали, почему это случилось после смерти мужа. Строили догадки, но никто бы не поверил, что более пяти лет она жила в другом месте, времени и, можно сказать, мире. Почти шесть долгих грёбаных лет выживания!

— Вы грустите, — поцеловав руку, Эмэри заглянул ей в глаза, — если не хотите, можем не ехать.

— Нет. Хочу. Не могу себе позволить пропустить оперу, — улыбнулась она, — вдруг снова куда-то попаду и опять на года.

— Надеюсь, что ваша доля приключений закончилась.

— Надеюсь.

Вечер прошёл чудесно, и всю ночь Кате снились красочные картинки, где герои пели, и всё было хорошо. А ещё даже во сне сохранилось волнующе-трепетное состояние, которое возникло ещё в театре, когда Эмэри украдкой целовал её в затылок или излишне часто притягивал её к себе, будто бы оберегая от людского потока.

Утром он заехал за ней как обычно и отвёз её к себе домой. Полёт на вертолёте над городом ничего им не дал, а вот разосланные во все ближайшие монастыри, церкви, библиотеки, помощники раздобыли ценную информацию. Настал черёд делиться новостями из прошлого Эмэри Морритту.

— О своём Бертране де Бланшфоре вы, наверное, уже знаете?

— Нет. Мне совершенно некогда было посидеть у компьютера. Первую половину дня я с вами, а потом хлопоты по дому. Мама не умеет готовить, но очень привередлива, поэтому, после того, когда все сыты и довольны, выдаётся свободное время, то я играю с детьми, а на ночь глядя развлекаю маму разговорами, потом даже не замечаю, как дохожу до спальни и засыпаю. Я всё же отвыкла от того потока информации, что окружает любого современного человека. Не могу пока войти в общий ритм жизни и буквально выключаюсь, когда вижу кровать.

— Ну что ж, тогда слушайте. Ваш муж — известный человек. Информацию о нём я обнаружил сразу же. Он вступил в орден тамплиеров.

— Что?! Берт?! Мерзавец! Я такими трудами налаживала хозяйство, а он всё отдал этому нищему ордену?

— Постойте, не шумите, — засмеялся Эмэри. — Ваш муж не дурак. Он всё передал сыну, отказавшись от всего имущества, а сам вступил в орден, чтобы обеспечить вместе с другими рыцарями безопасность паломников на дорогах.

Катерина опустила глаза. Она как раз погибла на дороге. Значит ли это, что именно её смерть подвигла его на этот поступок?

— Он несколько лет охранял дороги безвозмездно, а потом его приметил тогдашний магистр ордена и поручил другие задания. Орден владел многими землями, и надо было как-то управлять ими, лучше с пользой. Тогда же на тамплиеров обратил особое внимание король Франции и взял их под своё покровительство.

— Да, понимаю. Впоследствии орден тамплиеров стал очень богат и весо́м, это я помню из истории. За собранные богатства их всех потом извели.

Эмэри укоризненно посмотрел на Катю. Она забегала вперёд. Перед тем, как погиб орден, он просуществовал двести лет, вставал на ноги, расширялся, богател, и только после этого их влиянию позавидовал сам король и сжёг одного за другим на костре.

— Во многом началу процветания этого ордена было обязано вашему мужу. Это поистине уникальный человек! Уже через десять лет после вашей смерт… вашего исчезновения он стал великим магистром. При нём через орден проходили такие суммы денег, что королю и не снилось! Умелое управление всеми землями, что достались ордену от вступивших в него рыцарей и пожертвований, извлечение пользы из каждого замка… Никто в том времени не вёл лучше переговоры, чем ваш муж!

— Узнаю Берта! Знаете, он вообще-то очень умён, хотя учиться начал поздновато, но, может, так и надо. Он познал жизнь, у него накопились вопросы, и когда появилась я, он готов был переоценить всё, что узнал до этого. Иногда с лёгкостью, а иногда тяжело он пересматривал своё отношение ко многим вещам. Ему было интересно. Представляете, они к тридцати годам считают себя старыми! Я думала, потому что физически уже много ран и вообще неправильное питание, а оказалось, что к тридцати они уже состоялись как воины, и им нечего делать! Они опытные вояки — и всё! К чему ещё стремиться? А тут перед Бертом по-другому открылся целый мир, и он вновь почувствовал себя несмышлёнышем.

— Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать. Некоторые мои знакомые, добившись всего, вдруг начинали дурить. Всё бросали, куда-то уезжали, только бы избавиться от ощущения старых, всё повидавших в жизни людей, а потом чем-нибудь увлекались, и оказывалось, что вся жизнь впереди!

Всё дальнейшее время Катерина отвечала на возникающие мелкие вопросы о прошлом и с большим интересом знакомилась с собранной информацией об известных ей людях. У Леона Гаронского родились сыновья и дочь. Имя Софи упоминалось при дворе Англии, она стала дамой двух рыцарей, которые посвящали ей свои победы на турнирах.

— Боже мой, я сама так часто говорила, что королева Франции Алиенора после развода выйдет замуж за англичанина и вскоре станет королевой Англии, а не сообразила, что наши земли отойдут английской короне! — возмущалась Катерина.

— Да, мне очень жаль, но в столетней войне ваш род встанет на сторону англичан и проиграет Валуа. Вашей роковой звездой стала Жанна д ́ Арк. Именно её участие обеспечило победу в той войне.

— Но вы же нашли след потомков Леона?

— Да! Это очень интересно! Все мужские линии были яркими, успешными, оставляющими след в истории, но рано или поздно, всё же скорее рано, сыновья гибли в сражениях. Никто долго не жил, всегда за что-то бились, что-то отстаивали и превыше всего ставили честь.

— Знаете, от Бертрана я ожидала чего угодно, но, похоже, с годами он образумился, но чтобы потомки Леона чуть что хватались за меч!

— Бертран де Бланшфор ещё не один раз ходил в крестовый поход с королём, три года провёл в плену, дожидаясь выкупа, лишь незадолго до смерти наотрез отказался вести своих рыцарей в очередной поход, видя полнейшую его бесполезность. А Леон — единственный, кто дожил до преклонных лет. Но вы не дослушали. В столетней войне Гаронские исчезли и, кажется, в то время ваш замок был разрушен, но по женской линии род оставался жить. Во время религиозных войн вновь всплывает фамилия Грушевич!

— Ваши люди проделали титаническую работу, раскопав столько интересного!

— Я сам увлёкся, — улыбнулся Эмэри, — история оживает, когда дело касается знакомых. В XVIII веке во время французской революции Грушевичи объявились на территории России и оставались там до наших времён. Так Вячеслав Грушевич стал вашим мужем.

— Круг замкнулся, — задумчиво произнесла Катя, — получается, что я всё-таки продолжила род Бланшфоров?

— Невероятно, но ваши дети имеют моральное право на фамилию Бланшфоров!

— Чудеса.

— Вы готовы слушать дальше?

— Конечно!

— Очень известной дамой оказалась ваша подруга.

— Люси?!

— Луция Гаронская. После известия о вашей удивительной смерти она ушла в монастырь.

— О, нет! Люси так боялась зачахнуть там!

— Напрасно. При поддержке Леона и Бертрана она через год стала настоятельницей и прославилась как лучший иллюстратор книг. Под её руководством монахини выучились основам медицины, и на тот момент времени её монастырь был знаменитой больницей.

Катерина не скрывала своих слёз.

— Она смогла! Вы понимаете, она же до ужаса боялась открывать свои знания, и если что-то делала, то так скрытничала, что это уже напоминало болезнь. А тут вы говорите, что…

— Да, ваша Луция развернулась вовсю! Как будто всю жизнь только и делала, что готовилась жить, и в монастыре она раскрылась.

— Я так рада за неё! Давайте съездим в тот монастырь.

— К сожалению, в следующие века были моры, войны и первыми погибли монахини. Но монастырь простоял триста лет.

— Как грустно. Вы меня радуете и огорчаете.

— Да полно вам! Некоторые книги Луции сохранились, и мы посмотрим на её работы*.

(*напоминаю, что Луция — вымышленный персонаж! Но, к примеру, была такая Геррада Ландсбергская (1130–1195), которая прославила свой монастырь как художница-иллюстратор)

— А про Рутгера де Бриоша вы ничего не нашли?

— К сожалению, известно лишь то, что он был вассалом вашего мужа, потом вассалом Леона и есть запись о том, что он выдал свою дочь замуж за рыцаря. Далее след теряется.

— Дочь? Он женился? Дайте-ка мне записи, какие тут года?

Эмэри подчеркнул строчки о капитане, и получалось, что он удочерил малышку Манон, то есть Евы.

— Надо же, как сложилась судьба! Ева так старалась вырваться из сословия крестьян, а её малышка всё получила само собой.

— Не хотите ли узнать судьбу отца Жюля?

— Что? Как он умудрился оставить свой след в истории? — ахнула Катерина.

— В построенную вами церковь прислали нового священника, и ваш Жюль наотрез отказался уступать своё место новоприбывшему. Там у вас даже произошла маленькая война и раскол. В конце концов отец Жюль обвинил папу римского в том, что тот отошёл от первоначальных христианских принципов!

— Да что вы говорите! Меня не стало, так он набросился на папу римского! — Катя рассмеялась. — Я его недооценила!

— Недооценили. Он умудрился ещё до Мартина Лютера за триста пятьдесят лет до реформации обвинить папу в торговле своею властью, и всё это из-за того, что ему очень понравилась выстроенная вами церковь. Он сражался как лев, но не получив поддержки от Леона, вскоре таинственно исчез. Есть предположение, что его убили.

— Вы меня огорошили. Мне даже немного жалко его, хотя он у меня столько крови выпил! А уж какую он обстановку создал, внушая всем мысли о греховности женщин!

Катерина несколько дней изучала собранную для неё информацию. По записям о совершаемых сделках она узнала, что дела в замке шли прекрасно. Удивилась, прочитав, что часть её воспитанниц была отправлена с караваном в Гамбург и Леон внёс плату за основание цеха кружевниц. Личных данных о судьбе девушек не было, но цех быстро набирал силу и вес в торговом городе.

Старый Бланшфор пережил не только всех своих сыновей, но ещё и наследника Алена с Алейной, оставшись с правнуком. Именно правнук поставил ему огромную усыпальницу, которая была разграблена спустя столетие. Кстати, правнука в основном воспитывал капитан стражи, Рено — незаконнорождённый сын ещё юного Леона. Катя помнила славного мальчишечку, которому требовалась защита, а вот ведь как жизнь повернулась! Именно благодаря ему сохранилась на какое-то время старшая линия Бланшфоров.

Пролетела ещё неделя, потом ещё. Отец стал приезжать на выходные. Он ворчал, что скучает без жены. Звал всех домой, мечтая о том, чтобы вся семья воссоединилась. Катерина объяснила, на каких условиях получила страховку и, самое главное, лояльность руководства, не вдаваясь в подробности о работе Славы.

— Мне звонил Грушевич-старший, пытался требовать свидания с внуками. Ты знаешь, что тебя охраняют и никого близко не подпускают к тебе или детям?

— Догадывалась.

— Не знаю дочка, что сказать, но на меня ты можешь рассчитывать. Один звонок — и я тебя вывезу в Россию хоть легально, хоть нелегально.

— Не надо пап, всё будет хорошо. Я теперь совершенно другая и не пропаду.

— Я вижу, моя малышка. Ты сильно повзрослела и мне горько от этого. Только беды заставляют молодых девчонок так быстро узнавать мир, становится мудрыми.

— Пап! Мне двадцать восемь, я не молодая девчонка!

— Не спорь. Лучше скажи мне, что ты знаешь об Эмэри Морритте?

— Он спонсор проекта Вячеслава.

— И всё?

— Ну, тебя же не личностная характеристика интересует.

— Ты с ним проводишь много времени, и мать говорит, что он на тебя запал, а у неё чутьё на это. Поэтому мне хотелось бы знать, что ты думаешь о нём и личностная характеристика, данная тобою, меня вполне устроит.

— Он мне нравится, но делать шаги к сближению я не намерена.

— Ой ли?

— Нас связывают с господином Морриттом дела, как только они завершатся, мы разойдёмся с ним в разные стороны.

— Ну-ну, надеюсь, ты заметила, что за обаятельной улыбкой этого господина кроется тигриный оскал? И судя по тому интересу, что он к тебе проявляет…

— Нам нечего с ним делить, а личное… он слишком горд, чтобы принуждать женщину, да и… папа, ты же знаешь, что в наше время чаще охотятся на мужчин, чем на женщин. Любая красавица будет у его ног, и дело даже не в деньгах. Ты же наверняка уже навёл о нём справки и видел его?

— Да, видел и понимаю, что женщинам такие нравятся. Так чего же ты отворачиваешься от него?

— Пап! Я вдова всего несколько недель!

— Ты это как-то быстро пережила.

— Ты не прав, папуля. Я не страдаю, не рыдаю, но никаких отношений ни с каким мужчиной не желаю.

— Ну и ладно! В любом случае, пусть хотя бы год пройдёт. В трауре ты или нет, а приличия надо соблюдать.

Катерина уладила финансовые вопросы и стала потихоньку сосредоточиваться на школе для старшего. Саше шесть лет, и если оставаться здесь, то он должен идти в школу. Никитку можно отдать в детский садик, и она получит достаточно свободного времени, чтобы выполнять какую-либо работу. Впереди лето, которое быстро пролетит, и надо решить, остаётся ли она во Франции или возвращается в Россию.

И вот здесь снова надо было думать. Действовать ей, исходя из ранее полученного образования, или начинать всё сначала. Теперь Катю привлекала история, но чтобы получить работу в этой области, необходимо иметь хоть какой-то диплом. И ей этого хотелось.

На днях она с лёгкостью перевела текст со старого греческого на современный французский, а ведь она старые языки теперь знает лучше, чем кто-либо. Можно стать уникальным специалистом в этом деле. Правда, пройдут годы, прежде чем она заработает определённую репутацию, но раньше начнёшь — раньше пожнёшь плоды труда своего!

Втягиваясь в нормальную жизнь, Катерина всё чаще засиживалась в интернете, просматривая предлагаемую работу, какие требования, и потихоньку составляла план своей жизни. Чем чётче для неё обрисовывались перспективы, исходя из собранных ею данных, тем больше хотел её внимания Эмэри, как будто чувствовал, что она планирует самостоятельную жизнь.

Он приглашал её на выставки, на спортивные состязания, на благотворительные вечера, на проведение каких-то акций. Катя ужасно уставала, но привыкала к большому количеству народа и пока не роптала. Возвращаясь домой, она посвящала всю себя детям и вечером падала на чудесную мягкую кровать.

Настал день, когда её история была выжата досуха, и спрашивать по большему счёту стало не о чем. Эмэри с утра повёз её на выставку фарфора и весь день они проболтали на отвлечённые темы.

— Господин Морритт, — по завершению совместного обеда, обратилась она к нему, — я так понимаю, что мои обязательства перед вами выполнены?

— В общем, да, — нехотя признал он.

— Все наши обговорённые дополнительные условия остаются в силе, и вы видели, что я намерена соблюдать их.

— Да, я убедился, что вы надёжный элемент в сложившейся ситуации. Вы настолько стремитесь отстранится от всех связанных с произошедшим проблем, что ни разу не поинтересовались у меня, как дела с проектом.

— Я вам в первый же день сказала, против кого вы играете. Ваш противник — Время, и вы не можете предугадать последствий, поскольку даже не понимаете сути, могущества, возможностей и далее по списку вашего оппонента.

— Вы слишком неопределённо предупредили.

— Эмэри, это не моя вина! Мой мозг просто не способен понять, объять, классифицировать и что-то там ещё… Я вам сказала главное, что Время — не абстрактное понятие, а живое, действующее! Ему не по нраву вмешательство!

— Ну хорошо, не сердитесь.

— Мне будет жалко, если вы пострадаете.

— Я рад это слышать. Но не согласитесь ли вы сходить со мною на матч моего сына? Он приглашал поболеть…

— Эмэри, я могу сходить с вами, но зачем вам объяснения с сыном? Он ждёт вас, ну, в крайнем случае, вас и вашу избранницу, а не постороннюю мадам.

— Это ваше «нет», о котором вы когда-то говорили? Я перехожу границы?

— Да. У вас своя семья, у меня своя.

— Я заметил, что вы никогда не задавали вопросов насчёт моей семьи. Обычно меня раздражает, когда кто-то пытается что-то выяснить, а ваша незаинтересованность меня обижает.

— Это всего лишь нежелание сближаться. Я чувствую, что это лишнее. Простите, но долгое время вся моя жизнь была на виду. Я до дрожи берегу сейчас свой уединённый мирок. Возможно, это выглядит так, что я прячусь ото всех, но это не совсем верно. Я безмерно рада тому, что могу разделить свою жизнь на общественную и глубоко личную. Мне нравится общество, и одновременно, я наслаждаюсь одиночеством.

— В ваше одиночество входит мама, папа, дети.

— Да, они не тревожат моё личное пространство. Ну, разве что мама бывает слишком навязчива, но с ней легко. Она своя.

— А я? Почему вы мне не даёте даже шанса стать своим? — и столько чувств было в этом простом вопросе, что Катерина искусственно пожала плечами, отворачиваясь от него, не желая показывать, что сопереживает.

— Нам же хорошо вместе! — Эмэри не мог смириться и ощущал себя обделённым.

Настраивался не навязываться, ждать, а сам не заметил, как стал зависим от неё и готов выпрашивать её внимание. Неужели любой влюблённый мужчина так же жалок, как он? Так же уязвим и терзаем сомнениями? Она ему нужна, она его женщина, но Катюша будто бы не видит этого, вернее, не хочет признавать.

— Простите, Эмэри, я как раз не допускаю нас до понятия «вместе». И поэтому мне хотелось бы уточнить, какая степень свободы у меня есть.

— Охрану я не сниму, — сказал так, чтобы она не думала возражать, а увидев, что она развернулась к нему и насмешливо смотрит на него, обиженно буркнул: — Вами заинтересовались мои конкуренты, и это может быть для вас опасно.

Катерина вмиг стала серьезной:

— Что им надо?

— Любые данные о работе вашего мужа. Их группа учёных шла с ним в ногу, но Грушевич отличился использованием неординарных материалов. Моему устройству позавидует любая ювелирная мастерская! — усмехнулся Морритт.

— Алмазы? — Катя пошутила, а Эмэри согласно кивнул.

— Алмазы, магниты, вода из горного источника. Я до сих пор не уверен, не издевался ли он надо мной, но его помощники подтверждают, что всё это действительно является составными частями машины.

— М-да, но неужели ваши конкуренты надеются, что Слава, опасаясь чего-то, передал мне важные документы?

— Я не могу сказать, на что они надеются, но они в тупике и хватаются за любую возможность.

— Это плохо. Спасибо вам, что пытаетесь защитить меня.

Благодарно проведя по его плечу рукой, она ушла.