Глава 11

Я кладу опустевший стакан рядом с собой на кровать. Стас возвращает книгу на стол и садится на стул.

Я молчу. Он слышал мой вопрос, незачем его повторять.

— У меня нет левых детей, — медленно произносит Стас. — Нет ни любовницы, ни любовниц. Нет никакой другой женщины. — Он смотрит мне в глаза, проникая взглядом до самого нутра. — Потому что моя женщина — ты. Я не собирался, не собираюсь и не хочу ничего менять между нами.

— Стас, — тихо обращаюсь к нему чуть ли не по буквам, но твёрдо, как к ребёнку, который ещё не понял, что не получит новую игрушку, как бы он не настаивал. — Не вынуждай меня сомневаться ещё и в твоём уме. К тому же ты вроде всегда честен с собой. Ты всё поменял между нами в одностороннем порядке, когда устроил… несчастный случай. Не стоит теперь идти на попятную. Нельзя отмотать назад и стереть то, что ты уже изменил.

— Не изменил, — категорически не соглашается он. — Ты моя жена. Я тебя люблю. Да, люблю, — повторяет с нахрапом, замечая, что я кривлюсь. — Как бы лживо это ни звучало для тебя сейчас. Ты мой дом, Ал. Мне не нужно никого другого. Это неизменно.

— Тебе не нужно другого постоянного дома. Зато понадобилось пошляться по гостям по чужим домам. Я сейчас всё поняла так?

Мы буравим друг друга тяжёлыми взглядами.

Годы рядом не проходят бесследно, кто бы что ни говорил.

Я вижу, как углубляется залом между бровями Стаса, хотя он старается не хмуриться, как раздуваются крылья его носа, выдавая досаду из-за того, что он никак не может донести то, что имеет в виду. В его глазах мелькает страх, который я считывала всего дважды за нашу жизнь. Первый раз, когда Тим сильно температурил пять дней подряд, а мы гнали друг от друга накатывающее отчаяние. Второй — когда я попала в аварию, потому что какой-то придурок решил проскочить на красный свет. Отделалась тогда парой царапин с синяками и малым по сути испугом, но никогда не забуду, с каким выражением ко мне бежал приехавший через полчаса Стас, ощупывал и целовал то в лоб, то в ладони и не убил виновного водителя лишь потому, что не мог сам загреметь в тюрьму.

Я не знаю, что муж видит в моих глазах сейчас, но страх, который раньше он пытался спрятать или преуменьшить, зримо наполняет его без препятствий.

Он смаргивает, сильно трёт лицо руками и роняет их, упираясь локтями в широко расставленные ноги.

— Сколько ни кручу в голове, что тебе сказать, всё выходит бессмысленным бредом. То, что казалось разумным, когда я думал про себя, вслух звучит абсолютно тупым и неубедительным. Я понимал, что совершу ошибку, если всё-таки это сделаю, но… она будет только моей и не затронет никого из вас. — Стас сжимает кулаки и рвано ведёт плечами, как будто его корёжит изнутри. — Даже мысленно не допускал, что она может стать фатальной.

— Ты прочитал мне лекцию о разных значениях слов в зависимости от контекста, представил градацию ошибок, признался в речевом бессилии и несостоятельности всех твоих аргументов, — перечисляю, всё-таки сползая чуть ниже, чтобы ослабить напряжение в шее. — Я поняла, что не должна была ничего узнать, но я узнала и самым что ни на есть верным способом. Может быть, теперь наконец ты просто расскажешь, что привело нас к финальной точке?

Злюсь на себя за это «нас», но, чёрт возьми, я хочу знать, почему мы здесь оказались, почему он так поступил и почему я ни о чём не догадывалась.

— Нечего рассказывать, Ал. — Стас тоже съезжает ниже по спинке стула, откидываясь назад. — Я ни в кого не влюбился, никем не увлёкся. Просто словил идею фикс.

— Идею фикс, — эхом рикошетит от моих губ, пока организм безуспешно выстраивает нейронные связи там, где у меня сплошная неразбериха и очередной шок. — В восемь лет тебя переклинило на розетках и ты сунул туда палец, чтобы на себе лично испытать удар током. Всемогущее детское бесстрашие, которое не в состоянии оценить возможный плачевный результат. — Я сажусь по-турецки, обхватываю лодыжку в надежде, что если соберу в кучу тело, то и мысли сумею упорядочить. — В пятнадцать ты на спор спрыгнул с городского моста в реку, потому что узнал, что девочка, которая тебе нравилась, считала это чуть ли не подвигом. Безответственный подростковый выпендрёж. — Подвожу следующий итог. — В двадцать семь зациклился доказать, что именно с тобой, новичком в бизнесе без репутации и с посредственным знанием языка, иностранным педантам стоит заключить партнёрский договор, и вызубрил сокращённую версию «Хаоса»[1] с выверенным произношением собранных в нём слов-исключений и сразил потенциальных инвесторов наповал дотошным подходом к делу. Безграничные амбиции рисковой молодости. — Я открываю рот, но звук не идёт, застревая в горле, и мне приходится сильно сглотнуть, прежде чем продолжить. — А в тридцать девять ты вдруг стал сексуально озабоченным. — Развожу руки в стороны. — Прости за заминку, но я никак не могу нащупать обоснование… У нас регулярный и, я думала, разнообразный секс. Нет?.. Тебя настиг пресловутый кризис среднего возраста? Или одолели модные нынче призывы разнообразить нескучной похотью скучную семейную жизнь?

В горле печёт. Я скатываюсь на пол, нечаянно сталкивая стакан, про который совершенно забыла. Он падает с глухим стуком и закатывается под кровать.

Наливаю воду в другой стакан и жадно выпиваю, смывая тоненький голосок, который вякает в моей голове, намекая порадоваться, что мужа не накрыли чувства к другой женщине, и мудро не раздувать до гигантских размеров никчёмную интрижку, о которой он явно сожалеет.

Затыкая непрошеного суфлёра, я почти рявкаю в ответ: «Сожалеет ли он о содеянном или о том, что я его застукала?» Но сама лишь отшвыриваю использованную бутылочку. Она прыгает со звонким пластиковым цокотом и улетает со стола. Я открываю другую. Снова наполняю стакан. Делаю глоток и поворачиваюсь к Стасу.

Муж молчит, потому что какое бы обоснование он не подвёл раньше, оно больше не является ни достаточным, ни адекватным.

— Что, тоже в горле пересохло? — шиплю и резко выплёскиваю воду ему в лицо.

Он даже не вздрагивает. Не предпринимает ни единой попытки вытереть глаза или стряхнуть капли с одежды. Они свободно стекают по его подбородку за промокший воротник.

— Стоило оно того, Стас?

— Нет.

— Тогда зачем это всё?

Я оседаю на второй стул, сдавливая в руках стакан. Он такой же пустой и голый, как верхняя часть песочных часов у меня внутри, перевернуть которые кажется непосильной задачей.