Глава 10

— Пересядь, пожалуйста, на кровать, — настаивает он.

— Ответь мне наконец. — Игнорирую его просьбу. — Просто скажи, почему ты это сделал.

Стас молчит. Вены на его шее вздуваются, как будто он прикладывает неимоверные физические усилия.

— Уходи. — Я подтягиваю колени к груди. — Я не хочу строить догадки. Ни банальные, ни сверхъестественные. — Хотя сама вовсю извожу себя бесконечными пытками от седого беса до молодого ребра и, чтобы не сорваться в очередные рыдания, сиплю: — Выметайся, Белов! Убирайся!

— На грязь торкнуло, — громогласно заглушает меня Стас и заканчивает еле слышно: — Вот и вся причина.

Я хлопаю ресницами, пытаясь осмыслить сказанное им, но мой бедный мозг не в состоянии выстроить никакой связной цепочки, кроме одного звена: грязь, в которой мы плюхаемся и пачкаемся всё больше и больше. Я вцепляюсь в неё как в нечто единственно понятное и проговариваю всю ту тупость, которую больше не собиралась озвучивать:

— Той девочке, которую ты отымел на рабочем столе, есть восемнадцать?

— Есть.

— Значит, на секс с несовершеннолетней тебя не торкнуло. — Лицо Стаса кривится в явном протесте, но я не даю ему возможности выразить его вслух. — Но то, что она тебе в дочери годится, эта грязь пришлась тебе по вкусу, так?

Он рычит что-то невнятное в ответ, вроде бы отрицая, но я отмахиваюсь и продолжаю:

— Встреча в гостинице была бы пошлой, но слишком пресной. Потребовался офис, где буквально за стеной тебя все знают, хотя вроде как никто не ворвётся в кабинет без разрешения, но это всё равно уже острее и грязнее, правда? И я явилась как нельзя кстати. Зачерпнула полное ведро помоев и от души плеснула на всех. Крепко тебя с этого вштырило? Не захлебнулся? Или, наоборот, маловато вышло? Так я же не знала, что мужу надоело быть чистым, а то экстренно нашла бы и привела любовника, и устроились бы мы напротив вас. Зеркально! Он на приставке к столу, а я — на нём, чтобы быть с тобой наравне глаза в глаза.

— Прекрати! — Стас вклинивается в мой набирающий темп монолог. — Не выдумывай полную хрень.

— Хрень?! То, что ты положил на нас свой хрен, вот это хрень. Гадкая такая, мерзкая. Но я, наверное, должна сказать спасибо за то, что ты положил его в презервативе. Или мне тут сразу и на венерические болячки провериться?

Стас скрипит зубами и надвигается на меня. Я торможу его взглядом и на голом адреналине, который шпарит под кожей, заставляю себя подняться с пола. Топаю к кровати, запрещая рукам схватиться за плывущую голову, ставлю под спину подушку и сажусь на твёрдый матрас.

Стас внимательно отслеживает все мои действия и снова опирается о металлическую спинку стула.

— Алла, ты…

— Всё не так поняла, — монотонно заканчиваю фразу, которую, наверное, адресуют если не всем, то многим обманутым жёнам. — Стас, я стала даже не свидетельницей, а полноценной участницей самой хрестоматийной сцены, поэтому просто избавь меня от унизительного оправдания и… твоего издевательского «прости».

— Ты не всё поняла так.

Усмехаюсь, чувствуя, как накатывает слабость и подрагивают ноги.

— А как я поняла? — уточняю, уже не удивляясь абсурдности происходящего.

— Ты решила, что между нами всё кончено, но это не так.

— Белов, я бы посмеялась сейчас, но по горлу дерёт наждачкой. Придётся тебе поверить мне на слово — я оценила твою шутку юмора. Ты мне изменил, но у нас с тобой двое общих и пока что несовершеннолетних детей, так что через них между нами не может быть всё кончено.

— Дело не в наших детях.

Стас присаживается на стул, явно заметив, что мне тяжело задирать голову и смотреть вверх на него.

Я же понимаю, что поспешила ничему больше не удивляться. В моём измученном за прошедшие сутки сердце образуется дыра, которая, я уверена, поглотит его полностью, если Стас подтвердит догадку, пришедшую на ум после его слов, и она вдруг окажется вовсе не безумной.

— Во мне достаточно седативных препаратов и очень мало сил, чтобы расцарапать тебе морду, хотя это не важно, — я несу то, что даётся менее болезненно, не в состоянии озвучить вопрос напрямую. — Можешь больше не беспокоиться, что я на тебя нападу, потому что я не хочу к тебе прикасаться даже случайно.

— Что это значит? — Он выглядит действительно сбитым с толку и явно не собирается облегчать мне задачу.

— Это значит… — Я набираю побольше воздуха в лёгкие и выплёвываю на выдохе: — Что сейчас самое безопасное время рассказать, если у тебя есть дети на стороне.

Стас пялится на меня как на чокнутую. Пожалуй, только сейчас он начинает осознавать масштаб «ошибки», которую совершил.

— У меня нет никаких детей, кроме Артёма и Тимофея, — проговаривает чуть ли не по слогам.

— Хотя бы одна хорошая новость. — Дыра в моём сердце продолжает сквозить, но сокращается в размере. — Нашим детям не грозит раздел наследства и папиного внимания.

— Алла, пожалуйста, — просит Стас. — Дети здесь вообще ни при чём. Давай без перебора. — Его голос звучит устало и глухо.

— Давай, — соглашаюсь. — Как давно у тебя другая женщина?

— У меня нет другой женщины, — он отвечает с тем самым раздражённым упрямством, которое всегда проявляется, когда ему приходится объяснять кому-то очевидные для него самого вещи.

— Ладно. — Не спорю, но не уступаю. — Перефразирую, раз я не только не всё понимаю, но ещё и не всё называю так, как надо. Как давно у тебя любовница?

— Вчерашняя девушка мне не любовница.

Поразительно.

Всё-таки невозможно мгновенно перестроиться и сразу воспринимать по-новому человека, которого считала родным и знакомым от ямочки на щеке до волосков на пальцах ног.

Что ж, пробую другую формулировку вопроса, которым я спрашиваю об одном и том же, только Стас каждый раз выворачивает его смысл в ином контексте:

— Как давно ты мне изменяешь?

Между нами повисает молчание, в котором я вязну, как в вонючей болотной жиже.

Стас пытается подобрать подходящие слова.

Только ведь их не существует, зато взятая им пауза сжирает меня по кусочку. Наверное, именно так люди медленно умирают. Внутри я превращаюсь в колбу с песочными часами и физически ощущаю, как секунда за секундой из меня утекает жизнь.

— Белов, ты дар речи потерял? — Цепляюсь за стеклянные стенки в попытке удержать ускользающие песчинки, на которые распадаюсь. — Я не инвестор, не чиновник. Можно не церемониться. Или, хоть мне и не дано понять правильно, ты мне, видимо, не изменяешь?

— Не изменяю. — Стас смотрит мне в глаза, не мигая. — Это был разовый и единственный случай.

— Случай, — повторяю я. — Столько сегодня новых значений у давно знакомых слов… — Мне жутко хочется сползти ниже по подушке, но я впиваюсь взглядом в лицо мужа, не желая расклеиваться. — Ты слишком долго думал, прежде чем решил ответить, что ты мне не изменяешь.

— Я тебе не изменяю, — отрезает Стас. — Я думал, как развеять твои сомнения, несмотря на вчерашнее.

— Но ничего не придумал, — констатирую я неоспоримый факт и великодушно советую: — Не напрягайся. Потому что развеять их невозможно так же, как мне невозможно развидеть то, что я видела собственными глазами. — Скрещиваю руки, фиксируя рёбра, за которыми сердце опять начинает сходить с ума. — Как долго ты готовился к этому… случаю? Он же явно неслучаен. Надеюсь, ты не будешь делать из меня дуру и утверждать обратное.

— Нет… не так… — спотыкается Стас.

— Да что б тебя! — перебиваю его, разозлившись. — Не изменяешь, не готовился, не планировал! Просто, мать твою, какая-то девица без трусов и с задранной юбкой внезапно упала к тебе на стол, а ты от неожиданности поскользнулся и совершенно нечаянно угодил принаряженным членом прямиком в неё. Вот такой вот дерьмовый несчастный случай!

Я задыхаюсь. Лицо горит. В голове шумит. Руки трясутся.

Стас вскакивает. Наливает в стакан воды, ставит его на книгу, используя её как поднос, и подаёт мне.

Он не согласен с моим требованием не задевать меня, но всё равно выполняет его и исключает даже малейшую возможность нам с ним коснуться друг друга.

Я до крови закусываю щёку изнутри, чтобы не заскулить от чувства неотвратимой потери.

Белов проявляет ту самую всегдашнюю внимательность, которой совершенно не гордо я не хочу лишаться. Это одна из тех человеческих черт, которые я очень ценю, особенно в муже. Из-за неё мне по жизни завидуют, потому что я «отхватила такого заботливого мужика». Она стала нашей хорошей привычкой, которая естественным образом закрепляется в сыновьях.

Принимаю стакан с водой.

Прикрываю глаза, приказывая сердцу угомониться.

Пью мелкими глотками, дробно стукаясь зубами о край, и настраиваюсь продолжить этот ужасный разговор.