Глава 13

— Алка?! Что случилось? — моментальный переход от удивления в беспокойство.

— Привет, Сонь! Не разбудила? — чувствую, как от её голоса внутри растекается трогательное тепло.

— Тебе прекрасно известно, что я не ложусь раньше полуночи. А даже до неё ещё полчаса.

— Потому что ты ведьма и тебе начхать на сон молодости и красоты, который нужен всем смертным.

Улыбаюсь и мельком радуюсь, что не разучилась этого делать.

— От ведьмы слышу, — парирует Соня и тут же угрожает: — Ты не звонишь так поздно, чтобы просто поболтать. Говори, в чём дело, иначе я просочусь через динамик и придушу тебя ядовитыми парами.

— Я не против.

— Ал? — строго зовёт Соня. Я молчу, и она выпускает в меня ласково без подготовки: — Луся, что происходит?

— Можешь приехать в «неКофейню» на набережной прямо сейчас? — прошу я, потому что больше не вывожу этот вечер.

— Только метлу заведу. Ты мне пока там зелья какого-нибудь поубойнее возьми, договорились?

— Уже выбираю.

Гашу экран телефона, кладу его рядом с салфетницей. Захлопываю услужливо раскрытое меню, которое изначально не планировала изучать, и делаю знак официанту. Заказываю литр чёрного чая с мятой. Сонька выпьет, никуда не денется. Пусть сейчас я нарушаю все врачебные ограничения и запреты и иду против элементарного здравого смысла, всё равно не собираюсь гробить себя окончательно. Поэтому всякие убойные зелья мы с ней ещё наверстаем, только немного позже.

Мне не приходится заставлять себя отлипнуть от телефона, чтобы уставиться на тёмную реку за окном. В воде красиво отражаются многочисленные фонари. Постоянная рябь их отсветов свидетельствует о силе течения и ветре, который неожиданно поднялся ближе к ночи.

Всё течёт и меняется. Независимо от нас, в большинстве случаев. Горько усмехаюсь слову, у которого теперь навсегда иное нестираемое значение.

Я соскучилась по прогулкам, но сажусь глубже в кресло и кутаюсь в мягкий плед. Несмотря на духоту внутри помещения и закрытые окна, меня пробирает неприятный озноб. Понимаю, что причиной ему, конечно, не сквозняк, а потому ни одно одеяло не сможет его одолеть, но упорно стягиваю волнистую бахрому на груди, пытаясь согреться.

После ухода Стаса я залезла на кровать и долго лежала, свернувшись калачиком. Гнала прочь любые мысли. Не разрешала себе думать ни о чём: ни о завершении нашего разговора, ни об абсурде, который обрушился на нас внезапно и лишь разрастается, ни о дальнейших действиях, ни о детях, ни о работе, ни о том, как дико хочется впасть в кому или стукнуться головой и временно потерять память. Я потихоньку мёрзла, но холод обезболивал, что было желанным разнообразием в потоке нескончаемой боли.

Спустя, кажется, час пришлось встать, поскольку организм категорично потребовал сходить в туалет. На обратном пути я запнулась о пакет, который привёз Стас и который почему-то очутился на полу, а не на столе, куда его вроде бы ставили.

Я отпихнула пакет в сторону, а оттуда вдруг вывалился край чего-то прозрачного в плотной плёнке и большая пачка влажных салфеток с удобной крышечкой, которые я обычно покупаю домой и в машину, потому что терпеть не могу грязные руки и заляпанные или пыльные поверхности.

Я присела и обнаружила, что неопознаваемое нечто является силиконовым противоскользящим ковриком на присосках для ванны.

Меня резко затрясло.

Хватая ртом воздух, я отползала от пакета, пропитанного моим прежним мужем.

Которого я любила. Получается, на самом деле без ума. Которого знала. К которому привыкла. Которого считала кем-то незыблемым. Всегда. Навсегда.

Шоркала попой по линолеуму, пока не ударилась поясницей о ножку кровати.

Боясь задохнуться в четырёх безликих стенах, я натянула кофту и тапки, сунула в карман телефон. Как преступник, который боится, что его поймают, выглянула в щёлку в двери в общий коридор.

На сестринском посту никого не было. Словно в тумане, я прошмыгнула к лифтам, спустилась в подвал и по переходу перешла в приёмное отделение. Среди сумбура из санитаров, врачей, каталок, пациентов и их сопровождающих на меня никто не обратил внимания.

И вот она я, ненакрашенная, в домашних тапках и спортивном костюме, в кафе с авторским меню и умопомрачительным видом жду лучшую подругу, но до сих пор не знаю, рассказать ли всё Соне или просто помолчать, положив голову на плечо родного человека.

— Сегодня заявлен какой-то особенный дресс-код? — Соня вырывает меня из вязких мыслей и оглядывает с головы до ног. — Что-то типа пижамной вечеринки?

Мои губы непроизвольно расплываются в широченной улыбке. Я встаю, путаясь в пледе. Срываю его с себя и крепко обнимаю подругу, которая уже успела сбросить плащ на спинку кресла.

Щеки касается прохладный металл её длинной серьги. В нос ударяет шлейф бессменного диоровского J’Adore. Сонька верна ему много-много-много лет. Он стал неотъемлемой частью её самой. Даже после долгой ванны с душистой пеной его аромат можно легко услышать, находясь рядом с ней.

Соня мягко отстраняется, но удерживает меня за руки чуть выше локтей. На ней стильная водолазка и кожаные брюки цвета топлёного молока, который выгодно подсвечивает её смуглую кожу и служит чудным фоном для пепельных волос, убранных сейчас в низкий пучок.

Чувствую себя пугалом по сравнению с ней.

— Человек с парикмахерским взрывом на голове и голосом запойного бомжа, что ты сделал с моей Алкой?

Она сурово прищуривается, но я-то знаю, что так проявляется крайняя степень беспокойства, которое Соня пытается не показывать.

— Я в самоволке, — отвечаю и плюхаюсь в кресло, быстро натягивая плед на плечи.

Соня занимает кресло напротив и вопросительно смотрит на огромный заварник, который на четверть забит ярко-зелёными листиками мяты. Блуждая в лабиринтах собственного помутившегося сознания, я не заметила, что его уже принесли.

— В самоволке такое не пьют. — Соня переводит на меня взгляд, и я понимаю, что молчание в этот раз относится к категории недоступной роскоши.

— Я вчера загремела в больницу с давлением. Сначала поставили гипертонический криз, но более тщательное обследование подтвердило лишь его преддверие, что, конечно, тоже не радует. Витамины внутривенно, таблетки орально, несколько уколов околоректально. Интравагинально вроде ничего не назначено.

— Для последнего у тебя бессрочный рецепт на мужа, — острит Соня, не подозревая, что лупит меня наотмашь по самому больному. — Поди сообразит, как скорректировать дозу и частоту применения.

Переиграв саму себя, я издаю какой-то странный краткий звук, который, надеюсь, сойдёт за снисходительное фырканье. Соня разливает чай по чашкам, а я внезапно чувствую, как под ногтями рвётся ткань пледа.

Разжимаю сведённые пальцы и осторожно разминаю их под столом.

— Перенервничала на работе, Ал? — участливо интересуется Соня.

— Ага. — И я почти не вру.

Она не упрекает, что я ей сразу не сказала, потому что мы давно переросли подобные никчёмные претензии, но мне всё равно хочется загладить то, на что рассердилась бы, будь я на месте Соньки.

— Неожиданный обморок. Скорая, кабинеты, врачи, анализы. Семья налетела. Проходу мне не дают. Не вставай, не наклоняйся, не выходи. Лежи и отдыхай.

— И ты сбежала, натянув капюшон пониже, а вместо тебя на кровати под одеялом лежит валик из одежды.

Мы враз начинаем смеяться.

— Про валик не догадалась. Просто сбежала.

Я отпиваю чай. Он достаточно остыл, чтобы не раздражать голосовые связки, которые отчаялись убедить меня заткнуться.

— Стас тоже не в курсе?

Отрицательно качаю головой, хотя мой ответ не требуется.

— О чём я вообще спрашиваю?! — Соня закатывает глаза. — Он бы примчался сюда гораздо быстрее меня.

— Я планирую вернуться до того, как меня потеряют, — неуклюже перевожу тему. — Мне просто надо было выдохнуть. — И я снова почти не вру.

Соня делает малюсенький глоток чая. Медленно, что лишь подчёркивает её брезгливость, ставит чашку на блюдце и беззвучно просит бармена, который не сводит с неё глаз, приготовить капучино.