Глава 17

«Прошло два дня. Всего два дня», — крутится в моей голове на повторе.

Мне нужно на что-то опереться, потому что я словно попала в зыбучие пески и никак не могу нащупать твёрдую почву под ногами.

«Два коротких дня. Два дня», — цепляюсь за них.

Слишком мало времени, чтобы оценить и осознать масштаб произошедшей катастрофы. Происходящей. Потому что она, кажется, только набирает обороты.

Я засыпаю. Или выпадаю из действительности, что больше похоже на правду. Щадящую, в моей ситуации.

Постепенно прихожу в себя. Не открываю отяжелевшие веки. Не помню, чтобы плакала, но кожа вокруг глаз кажется набухшей.

Мне тепло и… даже уютно.

Какое хорошее слово. Без лишних оттенков значения.

Под щекой появилась подушка, а подбородок щекочут ворсинки пледа.

Я зарываюсь поглубже в спасительную норку, но чувствую, что кто-то присаживается передо мной.

Не успеваю напрячься, как звучит очень тихое:

— Мама?

Я разлепляю ресницы и улыбаюсь Тимоше.

— Услышал, как ты заворочалась, и решил проверить. Лежи. Я сейчас.

Сын срывается куда-то, а я послушно не шевелюсь.

Середина стены расчерчена медовыми лучами. Скоро они устремятся к потолку. Значит, солнце уже не высоко. Наступил вечер.

Тим возвращается, подаёт мне что-то на ладошке и стакан с водой.

— Папа заезжал. Забрал меня после кружка. Сказал проследить, чтобы ты выпила вот это, как проснёшься. Я прочитал рецепт и инструкцию, не волнуйся. Одна таблетка и много воды.

Я приподнимаюсь, убираю кудри, которые тут же лезут в глаза. Выпиваю лекарство, опустошаю стакан и опрокидываю его вверх дном под одобрительным взглядом Тимки.

— Спасибо, мой хороший. Ты меня накрыл?

— Папа. Я тебя тут нашёл, а он принёс подушку и плед. Я помог придержать твои волосы. Мы боялись тебя разбудить, но ты очень крепко спала. Устала от больницы, да, мам?

— Очень, — выдыхаю сыну в висок, обнимая его.

Я трусь носом о мягкие волосы, такие же волнистые, как у меня. Он стрижёт их довольно коротко, как раз чтобы не воевать с беспределом на голове.

От Тима больше не пахнет маленьким ребёнком. Хотя острые плечи всё ещё детские, зато тяжесть рук на спине уже совсем не мальчишеская. Мой малыш становится юношей. Он не сопротивляется и терпит мои тесные объятия.

Здорово же я напугала их с Артёмом. Не то, что обычно сыновья не проявляют никакой заботы обо мне, но сегодня я остро чувствую их повышенное внимание.

— Папа снова уехал? — я не хочу спрашивать про Стаса, но это логичный вопрос из прежней жизни нас четверых.

— У вас же с ним ненормированный рабочий день, — со знанием дела говорит Тимофей, отстраняясь. — Он ещё заедет в магазин. Я прочитал, что при повышенном давлении нужно пить воду с лимоном, есть изюм, курагу и нежирное мясо с большим количеством зелени.

— Судя по всему, нам всем грозит перейти на здоровую пищу, — мои губы сами собой расплываются в широкой улыбке.

— Ну, Тёме вообще всё равно, что есть, главное, чтобы еда была в принципе. А мы с папой всегда можем добавить себе вкусного соуса.

Тим уносит стакан на кухню, моет пару яблок и скрывается в своей комнате. Я складываю плед и подушку, прижимаю их к груди, как щит, и заставляю себя зайти в спальню.

Два дня — ерунда, а вот два почти взрослых сына — самый что ни на есть стимул собраться и взять себя в руки через не могу и не готова. Можно с независимым видом расхаживать в халате без трусов и ныкаться в углу дивана, ссылаясь на слабость и плохое самочувствие, только я не хочу окончательно раскисать и грузить детей проблемами родителей.

Сгружаю принесённое на длинный пуф в изножье кровати. Скидываю отсыревший халат прямо на пол и пулей заскакиваю в первый попавшийся комплект белья. Торопливо поправляю левую грудь, которую впопыхах неловко передавила бюстгальтером, и ловлю свой безумный взгляд в зеркале.

Прикрываю глаза. Делаю несколько медленных глубоких вдохов и выдохов.

Ни Тим, ни Артём не войдут сюда без стука.

Стас… Он не увидит ничего нового.

Хотя нет. У меня же выросли маленькие рожки.

Правда, я их совсем не просила.

Муж устраивал мне много сюрпризов, которые я всегда любила. Каждый для души. А с этим перестарался. Так, что переплюнул все предыдущие. Теперь я рогатая… кто: улитка или коза?

Провожу рукой по лбу на границе с волосами и снова смотрю на себя в зеркало.

Рога к лицу демоницам, которые носят их как оружие, украшение, символ силы и власти.

Рожки у меня уже есть. Точка. Но мне выбирать, во что их превратить.

Надеваю длинную домашнюю тунику с разрезами по бокам чуть выше колена, закалываю волосы в низкий пучок, подбираю халат и, побеждая суету, направляюсь в ванную.

К приходу Стаса, который подозрительно совпадает с возвращением вымотанного после тренировки Артёма, я успеваю разобрать корзину с грязными вещами, запустить стирку, освежить все поверхности на кухне, отварить картофель и размять его в пюре, обильно сдобрив сливочным маслом и тёртым сыром.

— Мам, скажи, что в кастрюле тянучая пюрешка! — Поводит носом Тёма, затаскивая пару больших пакетов.

— Она самая. Я извела на неё весь запас сыра.

Отхожу к окну, чтобы не задеть вошедшего Стаса со следующей партией пакетов. Не комментирую, что он, похоже, скупил полмагазина. Отворачиваюсь и замечаю скат крыши подземной парковки дома напротив. Внутри дзынькает. Я не сомневаюсь, что Стас уже перегнал мой автомобиль со стоянки у ресторана.

— Где ключи от моей машины? — спрашиваю, оборачиваясь.

Они вроде бы выпали из сумки, когда я пнула её перед обмороком, а потом мне было не до них.

— У меня, — невозмутимо отвечает Стас, выкладывая продукты на стол.

Я буравлю взглядом его скулу, молча требуя более подробного пояснения.

— В сейфе у меня в офисе. — Стас смотрит на меня и добавляет: — Алла, ради твоей же безопасности тебе пока нельзя водить.

— Считаешь, что я не в состоянии принять это решение сама?

Вижу, как каменеет спина Тёмы, который, конечно, чувствует, что я закипаю, потому что сам часто реагирует так же, если считает, что его ущемляют.

Только меня задевает не то, что Стас лишает меня колёс. При ином раскладе между нами, я бы признала, что пока боюсь садиться за руль, и поблагодарила бы мужа за заботу. Сейчас же меня жжёт изнутри, потому что он намеренно оставил ключи там, куда я больше никогда не сунусь.

Они не просто в его офисе.

Они в его долбанном кабинете!

— Мамо, — Артём пытается разрядить напряжение, заполнившее всю кухню. — Ты же сама понимаешь, что папа прав. Тебе сейчас нужно спокойно восстановиться. — Он подходит ко мне и слегка приседает, заглядывая в глаза. — И побольше гулять пешком. Можно со мной под руку, а то, чую, отцовскую, ты переломаешь в нескольких местах. — Он шкодливо улыбается, включая ямочку на щеке, от которой знает, что я обычно млею.

«Чего ты не знаешь, мой мальчик, — думаю, сглатывая разъедающую меня горечь. — Того, что “как обычно” больше не срабатывает. И я не знаю, как сохранить для тебя с Тимкой хоть какую-то его часть».

— Не работать, не нервничать, — произношу вслух с нажимом, который прекрасно понимает Стас. — Много спать, пить лимонную воду и придерживаться здорового образа жизни.

Тёма улыбается шире и вытягивает из ближайшего пакета упаковку сельдерея.

— Сейчас забабахаю нам с тобой мегаполезный смузи, папа приготовит рыбные стейки на гриле, а ты настрогаешь салат из свежих овощей. — Он кидает мне выуженный из того же пакета крепкий помидор. — Устроим праздничный ужин в честь твоей выписки.

— Я уже внесла посильную лепту, сделав гарнир. — Указываю кивком на кастрюлю с пюре. — Овощи нарежет Тим. Да, сынок? — Вручаю почётный помидор появившемуся на кухне Тимоше. — А я немного отдохну. Погуляю на балконе. — Ерошу Тёмкин ёжик на затылке. — Обещаю не ходить по карнизу.

Наш миротворец смеётся мне вслед. Тимка шуршит пакетами. Взгляд Стаса провожает меня, пока я не скрываюсь в коридоре. Однако я продолжаю ощущать его между лопаток, даже уединившись на балконе.

Здесь тепло. Днём сквозь стекло солнце по-летнему прогрело небольшое пространство.

Я плюхаюсь в кресло-мешок. Набрасываю на голые ноги забытую тут шаль и любуюсь панорамой вечернего города, которая открывается с двенадцатого этажа через окна от пола до потолка. Прислушиваюсь к жужжанию блендера и малодушно радуюсь, что стычка из-за машины послужила для мальчишек неплохим объяснением нашего со Стасом отчуждения.

Временной соломинкой, за которую мы оба трусливо хватаемся.