Глава 18
Ужин проходит хорошо.
Или просто я настолько старательно собираю крупицы радостных мгновений, чтобы не загнуться от боли, бессмысленно гипнотизируя всё ещё чётко различимый хвост былого счастья, которое неумолимо удаляется.
Безвозвратно.
Я это знаю.
Но не могу удержаться и тяну руку в надежде коснуться его напоследок, пусть и вскользь.
Нет, никакого обмана. Ужин на самом деле проходит хорошо.
Артём зовёт меня с балкона, усаживает на почётное место в торце стола и как ни в чём не бывало занимает стул Стаса, тем самым разделяя нас с мужем и оглашая безмолвный боксёрский брейк.
Передо мной появляется высокий стакан со светло-зелёной взбитой массой и большая тарелка с сочным стейком из красной рыбы и фигурно выложенным красивой горкой пюре. Тёма поднимает тост за здоровье любимой мамо, мы все чокаемся. Под его беспрерывную болтовню Тимка накладывает мне и отцу салата, пускает по кругу корзинку с хлебом. Мы даже смеёмся над чем-то, шутим и едим с непритворным аппетитом.
Я откидываюсь на спинку стула, похлопывая по сытому животу, но неугомонный старший сын сразу подхватывает меня под локоть.
— Посудомой — должность постоянная, хотя не исключает помощников, — обращается он к младшему брату и многозначительно смотрит на Стаса. — Тебе же можно массаж? — спрашивает уже у меня.
— Да, — подтверждаю, с его помощью выходя из-за стола.
— Тогда, пока кое-кто будет развлекаться с уборкой, мы с тобой, мам, устроим сеанс массажа. Я тебе помассирую голову и шею, а ты разомнёшь мне плечи и поясницу. Как тебе такой план? — Артём увлекает меня в гостиную.
— Лучше не придумаешь, — одобряю я.
Через полчаса к нам присоединяется Тим.
Мы перестраиваемся лесенкой. Тимоша сидит на полу. Артём располагается за ним на низком ножном пуфе и продавливает вдоль позвоночника брата какие-то потайные точки, которые им показывал тренер. А я встаю за спиной Тёмы и рисую на ней «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы».
Раньше за мной оказался бы Стас. Он бы принялся за комбинированный массаж, совмещая проработку мышц воротниковой зоны с обводкой контуров лифчика, щекоткой по рёбрам и специально оглаживая мои ягодицы.
Я сосредоточенно бубню: «Поклевали, поклевали, поклевали». Игнорирую пустоту сзади, заполнения которой всё равно бы избежала, поменявшись местами с Артёмом.
Только Стас не провоцирует. Он уходит в душ.
«Пощипали, пощипали, пощипали», — говорю чуть громче и прищипываю кожу Тёмки. А сама смаргиваю и смаргиваю картинки мыльной пены, растираемой по мокрым телам за запотевшими стеклянными стенками кабинки, в которой нам со Стасом бывало чем теснее, тем по-особенному приятнее.
Разморённые сыновья расползаются по комнатам. Я напоминаю им про уроки и домашнее задание, слышу вялые «успею» и «там только устно». Выдёргиваю зарядный провод из телефона и забираюсь с ногами в дальний угол дивана. Выключаю верхний свет, настраиваю торшер и наконец пишу Соне:
«Я дома».
«Опять самоволка?» — тут же прилетает в ответ.
«Дембель».
Усмехаюсь и добавляю следом:
«Из больницы. Но я на больничном».
«Ну-ну».
«Нунука, — передразниваю и опережаю Сонин вопрос, который она явно печатает, переводя стрелки на неё: — Внимательный бариста уже угостил тебя утренним капучино?»
«Он бармен. И да, угостил, только кое-чем позабористее сразу после окончания ночной смены».
«Крепкий парень».
«С крепким… кофе».
Читаю и словно воочию вижу довольную моську подруги и слышу её томный хохоток на паузе из многоточия.
Соня легко заводит одноразовых любовников. Прощается без сожалений, если они разочаровывают её в постели, и встречается время от времени с теми, кто особо отличился с первого раза. Похоже, бармен-бариста произвёл неизгладимое впечатление клиентоориентированным подходом не только в «неКофейне».
«Как со Стасом?» — догоняет меня отложенный, но отнюдь не забытый Соней вопрос.
«Без изменений», — набираю, но не отправляю.
Потому что изменений столько, что никуда не вмещается.
Стираю и пишу: «Я пожимаю плечами».
«Ясно».
«Хотя ни хрена с вами не ясно!» — приходит следом.
«Ал, если хочешь, приезжай ко мне».
«Не хочу мешать изучению новых сортов кофе», — отшучиваюсь, потому что не готова пока говорить серьёзно о том, о чём думаю до сих пор урывками.
«Я сейчас сама приеду и надеру чью-то исколотую задницу!»
«Сонь, — непроизвольно улыбаюсь, представляя воинственную подругу с ремнём наперевес. — Помнишь, ты как-то расхваливала какой-то загородный СПА-отель? Можешь уточнить, есть там программы выходного дня?»
«Могу, конечно. Завтра пришлю инфу».
Я сворачиваю переписку, ссылаясь на то, что устала и собираюсь лечь пораньше.
Слепо таращусь в телефон, водя пальцем по заблокированному экрану, потому что Стас наконец выходит из ванной и заглядывает в гостиную. Смотрит на меня, но я делаю вид, что ужасно занята. Он уходит.
Откидываюсь на спинку дивана, на котором проведу сегодняшнюю ночь, но прежде я должна зайти в спальню и развеять иллюзии Стаса о нашем неразводе.
К сожалению или к счастью, не могу определиться, мне не нужно напяливать маску холодного равнодушия железной леди. Я уже предстала перед Стасом раздавленной всмятку во всей своей вывернутой наизнанку слабости. Поистерила, порыдала, пошвырялась в него чем ни попадя. Даже в обморок умудрилась позорно навернуться вместо того, чтобы фотогенично распрямить спину, вытереть жирные пальцы о его рубашку, задрать подбородок и с сухими глазами на остатках гордости хлопнуть за собой дверью. Так что нечего и начинать строить из себя то, чего во мне нет и в помине.
Мне плохо.
Я не буду играть перед Стасом, чтобы доказать ему, что не пропаду без него.
Не пропаду.
Только лучше от этого всё равно не становится.
Поэтому поберегу силы, чтобы более-менее держать лицо перед сыновьями.
Заглядываю к Артёму и Тиму. Провожу у каждого минут по десять, успевая спросить, когда первый экзамен в школе у старшего, и не нужно ли проверить русский у младшего. Желаю мальчикам, которые всё больше превращаются в крупных дядек, спокойной ночи и не засиживаться допоздна.
В коридоре с кучей закрытых дверей перевожу дыхание, собираю волосы в хвост и захожу в больше не нашу спальню.
Стас, сгорбившись, сидит на краю кровати и пялится в одну точку на экране телефона. Похоже, тоже выключенного, но необходимого, чтобы занять руки. При моём появлении он сразу вскидывает взгляд и откладывает телефон в сторону. Я замечаю, что экран действительно мёртвый.
Переступаю с ноги на ногу. Понимаю, что никто из пацанов не станет подслушивать, только говорить у самой двери будет верхом неосмотрительности.
Я продвигаюсь вглубь к туалетному столику с моей… с противоположной стороны кровати. Приземляюсь на банкетку лицом к Стасу. Он тоже оборачивается ко мне в три четверти.
Мы смотрим друг другу в глаза. Я напрягаю мышцы гортани, но слова никак не идут.
Стас поднимается и берётся за угол подушки.
— Ложись. — Кажется, у него в горле, тоже спазм, настолько низко звучит его голос. — Я уйду на диван.
— Нет, на диван уйду я. — Вижу, как он хмурится, и пресекаю его дальнейшие возражения: — Я не смогу здесь спать. Слишком много нас. К тому же, ты полгода спал здесь рядом со мной, думая о других… случаях. Не смею больше тебя отвлекать.
— Алла, я ни о ком не думал рядом с тобой.
— Без разницы. — Не хочу развивать эту тему. — Для тебя вроде ничего не изменилось, так что спальня в твоём полном распоряжении.
Он выпускает подушку и, хотя между нами кровать, а Стас остаётся на месте, у меня возникает непреодолимое ощущение, что муж нависает надо мной.
— Я пришла не спорить и не подбирать новые по смыслу формулировки. — Передёргиваю плечами. — Когда в больнице я сказала, что не требую развода, я говорила абсолютно серьёзно. Это женятся часто сами по себе, а вот разводятся уже с кучей всего сопутствующего. Мне не нужен официальный развод с новым паспортом и переоформлением имущества. Разойтись можно и оставшись номинально мужем и женой. Да и к фамилии я привыкла, просто вслух пореже постараюсь произносить. — Кривлю губы в улыбке, и сама чувствую, какой горькой она выходит. — Я её брала по огромной любви и желанию. Ты ещё ни о чём заикнуться не успел, а я уже примеряла Аллу Белову как свой самый лучший наряд. Так что предупреждаю сразу, что её не верну и не отдам, даже если наметится вторая мадам Белова.
— Моя жена — ты. Была, есть и будешь. — Стас рубит предложения, а я снова считываю тот животный страх, с которым он борется на пределе сил.
— Неповторимая и хоть в чём-то единственная. Пока. — Прижимаю ладонь к заполошному сердцу и слегка кланяюсь. — Польщена. Видишь, как моя самооценка прямо выросла на глазах, у-у-ух! Потолок бы не пробить и не улететь отсюда ракетой.
Ни одному из нас не смешно.
Мне мерещится, что я различаю, как на шее Стаса пульсирует вена. Тут же ей в унисон начинает пульсировать моя.
Нам обоим больно.
— Надеюсь, ты понимаешь, что главная причина не разводиться официально…
— Артём и Тимофей, — заканчивает он.
— Да. Я не хочу протаскивать их через бездушные процедуры и выбор где и с кем жить. Сейчас я не представляю, как всё разрулить, но мы должны максимально оградить их хотя бы от грязи.
Стас опускает голову и сжимает кулаки так, что, кажется, ещё чуть-чуть и лопнет кожа на костяшках.
— Пообещай, что мальчики никогда не узнают настоящую причину наших разногласий.
— Я виноват, мне и отвечать. — Его грудь ходит ходуном.
— Я уже говорила, что ты хороший отец. Пусть это останется действительно неизменным.
Стас впивается в меня больным взглядом. Он горит, как будто в лихорадке.
Я сглатываю ком, который давит в горле, груди, на языке и поднимаюсь.
— Я не хочу выглядеть жертвой в глазах собственных детей. Поэтому я настаиваю, чтобы они не знали о том, что ты мне изменил. — Обхожу кровать и торможу в изножье. — Пока я якобы обижаюсь на тебя за то, что ты забрал мою машину и не разрешаешь мне работать, а я из вредности капризничаю и злюсь, у нас есть пара-тройка дней, чтобы придумать и договориться между собой, что мы им скажем.
Стас тоже огибает кровать и встаёт напротив меня на расстоянии вытянутой руки.
— Ты точно не подашь на развод?
— Не подам.
Я смотрю поверх его плеча, потому что неожиданно боюсь прочитать в глазах мужа… что бы там ни было.
От радости до раскаяния.
От отчаяния до надежды.
— Я не собираюсь снова замуж. Если ты вдруг надумаешь жениться повторно, сам попросишь меня о разводе.
Из-за близости Стаса резко становится душно, в носу и под веками печёт, кружится голова.
Сгребаю подушку с пледом с прикроватного пуфа и устремляюсь на выход.
— Алла, я жизнь положу, чтобы вымолить у тебя прощение, — тихо, но до запятой отчётливо доносится мне вдогонку.
— Твоя жизнь — тебе решать, что с ней делать, — шепчу, потому что голос опять пропадает, и покидаю спальню.