Глава 24

Беседа с Рустамом затягивается надолго. Мальчишки по очереди заглядывают в гостиную и одинаково укоризненно качают головой в ответ на мои воздушные поцелуи и пожелания спокойной ночи.

В квартире стоит сонная тишина. Я до сих пор одета в рубашку и джинсы, в которых провела весь день. Откладываю планшет и откидываюсь на спинку дивана, но тут же вскакиваю. Я устала. Если прикрою глаза, могу нечаянно отключиться, а мне нужно взять сменную одежду и поговорить со Стасом.

— Надеюсь, ты не воспринял мою просьбу буквально, — выпаливаю сквозь зубы, едва захожу в спальню и плотно прикрываю за собой дверь. — Естественно я сама доберусь до отеля.

Стас накидывает снятую футболку на спинку стула.

Я залипаю на его обнажённой спине. Понимаю, что вылупилась, как беспросветная дура, но в первое мгновение, когда мой взгляд натыкается на его плечи, я испытываю сокрушительное желание подойти и прижаться щекой между его лопаток.

Он оборачивается.

Я прогоняю незваное наваждение, шагаю к шкафу, отгораживаюсь от мужа дверцей и начинаю сдирать с себя вещи, оставаясь в белье.

— Пусть водитель тебя отвезёт. — Стас стоит на месте, но я чувствую, как теперь его взгляд гуляет по моей спине.

Я не просто дура. Я идиотка в кубе, потому что меня уязвляет, что Стас даже не пытается настоять на том, чтобы самому меня отвезти.

Как попало запихиваю рубашку и джинсы на первую более-менее свободную полку. Неловко сдёргиваю с плечиков шёлковый халат, роняя висящую рядом блузку. Запинываю её вглубь и к моменту, когда кутаюсь в невесомую ткань, вся покрываюсь гигантскими мурашками. Не нахожу ночнушки, поэтому хватаю верхнюю футболку из стопки, трусики, толкаю дверцу, мысленно радуясь, что доводчик не позволит ею грохнуть, и вздрагиваю, так как Стас, оказывается, подошёл ближе.

— Ты едешь с Соней?

По его лицу пробегает тень, когда я резко отшатываюсь.

— Я еду одна. Но да, номер забронировала Соня.

— Она не в курсе, раз я всё ещё жив?

Никому из нас не нужны пояснения, о чём спрашивает Стас.

Он не отводит взгляда, который лихорадочно горит, словно у него жар. Такое впечатление, что требует им той пощёчины, которую ждал ещё в палате. Как будто физическое наказание может помочь искупить вину и хоть что-то исправить…

Смотрю в сторону.

Не хочу быть палачом. Если я его ударю, сама получу не меньший удар. А меня и так безжалостно размазывает из-за того, что я больше не могу трогать Стаса. Я всегда прикасалась к нему часто и много, тёрлась о него при каждой возможности, как ласковая кошка, нежно или призывно.

Как раньше, больше не будет. Выбивать же напрочь то, что было таким нужным и важным, похоже на самоубийство, а я, несмотря ни на что, хочу жить.

— Она пока, как и дети, хотя, наверное, больше, чем они, догадывается о серьёзном разладе между нами, но не представляет его причины, — отвечаю, отступая и прислоняясь к стене в поисках дополнительной опоры.

— Артём скоро начнёт задавать вопросы, — Стас констатирует очевидный факт.

— Поговорим с мальчиками после моего возвращения. Правда, я пока не придумала, что и как им сказать. — Поднимаю глаза на Стаса. — Ты мне так и не пообещал, что они не узнают об измене.

— Обещаю, — произносит он, пытливо всматриваясь в меня.

— Я поживу в соседней квартире. Утром заказала туда кое-что. Доставят в понедельник… — Замолкаю, потому что по немигающему взгляду Стаса и его окаменевшей позе трудно определить, слышит ли он меня. — Что? — Непроизвольно тоже напрягаюсь.

— Ты поверишь моему обещанию? — Стас странно делает паузу между словами, которые, кажется, даются ему с трудом.

У меня в горле тоже что-то смыкается.

— Этому — поверю.

Я снова смотрю с сторону. На Стасе нет ни одного безопасного места для меня, куда бы я могла пристроить свой взгляд, лишь бы не встречаться с его. Глаза, губы, кадык, ключицы, родинка над левым соском… Отталкиваюсь от стены и распрямляюсь.

— Присылай водителя завтра к четырём часам. Покажем детям, что что бы ни происходило между мной и тобой, для них мы всегда сумеем объединиться. Только, Стас, пожалуйста, без сюрпризов. Я их с некоторых пор не люблю. — У меня получается сфокусироваться на его переносице. — Не приезжай ко мне за город, если вдруг таков твой план по водителю.

Выдаю, но вроде бы не явно, свою глупую обиду на то, что он так быстро и безучастно меня отпустил, хотя грозился добиваться прощения. Бесполезная затея, но всё равно не избавляет от разочарования.

Подаюсь вправо, чтобы обойти мужа, только он неожиданно перегораживает проход.

— Алла, я не приеду. Не стану уговаривать разрешить мне отвезти тебя. Не напишу, хотя не писать тебе целый день — мучение. Не буду сейчас просить прощения, хотя готов стоять перед тобой на коленях. Но не потому что не хочу. Я пока ничего не заслуживаю, кроме твоего презрения и отвращения. Не представляю, как ты вообще терпишь меня рядом. Я не отступлюсь. Только слова мне больше не союзники. Я стёр их смысл одним грязным поступком. Не знаю, сколько понадобится совершить других, достойных тебя поступков, чтобы вернуть значимость словам, но я не сдамся.

Предательское тепло тихо пульсирует в подушечках пальцев. Оно растворяет тугой комок в горле, который тает и приливает к глазам. Чтобы не посыпаться окончательно от противоречивых ощущений, поскольку я веду себя как собака на сене, говорю, стараясь контролировать голос:

— Получается, у всего есть значение, кроме секса, который может спокойно ничего не значить. Что же тогда в нём такого, что он настолько беспрепятственно сносит крышу и заставляет рисковать тем, что точно имеет значение?

Не в состоянии вынести виноватого молчания мужа, ответа которого я честно не жду после всего, что он только что сказал, быстро выхожу из спальни.

Стас перестал искажать слова. Наверное, это знак, что он не полностью потерял того себя, которого, мне всё ещё хочется верить, я знала.

Вползаю в ванную, чувствуя, что выжата подчистую. Врубаю не слишком горячую воду, выдавливаю горсть пены и ложусь на едва смоченное дно, потому что больше не могу стоять, а если немного подожду, то просто осяду на коврик и останусь на нём до утра.

Пена взбивается быстрее, чем набирается вода. Она нежно обволакивает меня, заворачивая в воздушный кокон. Я качаюсь в нём и чуть не ухожу под воду. Сажусь, выплёскивая приличную лужу на пол. Перекрываю кран и умываюсь.

В следующий раз прихожу в себя, когда слышу шёпот Стаса:

— Алла, вода остыла.

Я улыбаюсь и мотаю головой, потому что вода вокруг меня тёплая и мне в ней очень хорошо.

— Если ты не очнёшься, я сам достану тебя из ванны.

Угроза срабатывает. Я распахиваю глаза, дёргаюсь и окатываю склонившегося над бортиком мужа щедрыми брызгами.

Пена осела. Сквозь её рваные хлопья я вся на виду.

Стас фиксирует мой сосредоточенный взгляд. Вытирает лицо ладонью, кладёт большое полотенце на край раковины и выходит.

Ополаскиваюсь, спускаю воду. Осторожно выбираюсь на пол, отмечая, что лужа на нём исчезла. Одеваюсь и тихо открываю дверь.

Стас стоит, подпирая плечом стену напротив.

Прикусываю язык, чтобы не поблагодарить его за своевременное вмешательство. Кратко киваю и проскальзываю в гостиную.

После яркого света на ощупь упираюсь в диван и понимаю, что он застелен. Скидываю халат, сворачиваюсь калачиком и запрещаю себе заплакать.

Я не сплю толком всю ночь, балансируя на грани выматывающей дремоты. Эмоции, впечатления и разговоры прошедшего дня толпятся в голове.

Засыпаю под утро, но практически сразу подрываюсь по сигналу будильника. Луплю по экрану, чтобы отключить его. Прячу постельное в диван и плетусь на кухню.

Меня никто никогда не заставлял и не заставляет готовить завтрак. Все мои мужчины… и тем более тот, кто больше не мой, могут за собой поухаживать, но я всё равно упорно шуршу возле плиты. Варю овсяную кашу на молоке и делаю тосты с творожным сыром.

Мальчишки радуются утреннему пиршеству. Я кланяюсь, ючусь полубоком на подоконнике и клюю носом над чашкой чая.

— Мамо, ложись! — Гонит меня из кухни Тёма.

— Папа храпел и не давал тебе спать? — то ли всерьёз, то ли в шутку спрашивает Тим.

Мы все улыбаемся, потому что Тимофей редко балует нас такими выпадами.

— Провожу вас и буду дрыхнуть до обеда. — Запиваю прорвавшийся зевок.

Сегодня Стас отвозит детей.

— Водитель заберёт тебя в четыре, — подтверждает он и уходит первым, до того, как мальчишки высыпают в коридор.

Желаю сыновьям хорошего дня.

Заглядываю сначала в комнату Тимоши. Постель заправлена. На столе стопка тетрадей и лист чертёжной бумаги с какой-то схемой. Обвожу пальцем несколько линий и открываю окно на проветривание.

У Тёмы, наоборот, закрываю створку. Зарываюсь в его подушку и кое-как расправленное одеяло. Как же приятно вытянуться на нормальной кровати. Вдыхаю мужской запах, в котором столько ещё знакомого и уже нового.

Кажется, я только-только закрываю глаза, как что-то начинает назойливо жужжать у самого бедра. С трудом вспоминаю, что не вытащила телефон из кармана халата. Достаю его, вижу на экране имя классной руководительницы Артёма и сразу понимаю, зачем она звонит.