Глава 34

После второй кружки чая я приношу смоченное прохладной водой полотенце и прошу Артёма со Стасом оставить нас с Тимошей вдвоём. Между старшими мужчинами искрит напряжение, но, если они вздумают продолжить разбор вопросов, которые кипят в Тёме, и потревожить Тимку, я отхлещу их обоих этим полотенцем.

Подмигнув брату и демонстративно уткнувшись в телефон, Артём выходит первым.

Стас ерошит волосы Тимофея. Чувствую на себе взгляд мужа. Мне кажется, Стас хочет что-то сказать, но он молча покидает комнату и плотно прикрывает за собой дверь.

Тим смущённо смотрит на меня.

Его кожа приобрела ровный розовый цвет, яркий, но хотя бы не пугающе пятнистый.

— Ложись, — говорю настойчиво, пока достаю подушку из-под покрывала, и добавляю без паузы: — Я сделаю тебе освежающий компресс и поразбираю твои непослушные кудряшки.

— Мам, я же коротко стригусь, — серьёзно напоминает он, укладываясь без возражений.

— А если найду? — Я сажусь и промакиваю полотенцем его лоб и щёки.

— Тогда придётся предъявить претензию парикмахеру и искать нового, — отвечает он, прикрывая глаза.

Махровая ткань быстро нагревается, частично забирая лишнее тепло от Тимоши. Он засыпает. Я тихонько прочёсываю ногтями волосы сына, которые успокаивающе пощёлкивают.

Свершилось. Мы озвучили детям безумную идею нашего странного неразвода. Немудрено, что они пребывают в шоке. Я сама до сих пор не представляю, как мы будем жить дальше. Силюсь нарисовать хоть какую-то картинку, но получается лишь невнятная мазня.

Возможно, было бы лучше и честнее нормально развестись, расставить точки и никого не мучить недосказанностями и сверхсложными схемами, но мне даже мысленно не даётся такой «нормальный» вариант. Неожиданная реакция Тимки лишь подтверждает, что ситуации могут быть похожи, но единых правил их проживания не существует.

Здорово рассуждать о чужих ссорах, изменах и разводах со стороны: разумно, трезво и категорично. Только попадая в их эпицентр, становится не до теорий. Практика без подготовки требует решений и действий, алгоритм которых выстраивается в процессе, обычный плюс меняется на деление, минус на умножение, а неизвестных столько, что уравнение не поддаётся никакой логике.

Наверное, я эгоистка в абсолюте, раз выбираю то, что просто позволяет мне дышать и не сдаваться апатии. А она накатывает всё более частыми волнами. Пока я вслепую выгребаю против них, значит, всё-таки двигаюсь пусть не в самом верном, но и не в самом неправильном направлении.

Тимоша ёжится, переворачивается набок и подтягивает колени к груди. Я ложусь рядом с ним. Согреваю, обнимая его вдоль прохладной руки.

Он и Артём — мои дети. Я их мать и чувствую обоих мальчишек с того момента, как каждый из них селился в моём животе.

Я спорила с участковой медсестрой, что Тёма наедался грудным молоком, несмотря на её вечно поджатые губы при первых ежемесячных осмотрах и бесконечных тыканьях в мою неопытность и в то, что вес ребёнка регулярно болтался на нижней границе возрастной нормы, хотя верхняя планка по его росту никого никогда не смущала.

Я перевела Тима из садика в развивающий центр, потому что он воспринимал громогласную воспитательницу как человека, который постоянно на всех орал. Он до сих пор не переносит крика и замыкается в себе, протестуя таким образом, но нам везёт на адекватных педагогов, которые владеют индивидуальным подходом к людям и не списывают собственное недовольство и завышенное самомнение на блажь одних и недоразвитость других.

Осторожно прижимаюсь к сыну и безмолвно обещаю, что даже если мы со Стасом возненавидим друг друга, я никогда не опущусь до того, чтобы настраивать детей против отца или препятствовать их общению.

Понимаю, что задремала, когда чувствую, как на меня опускается что-то мягкое. Распахиваю глаза и вижу Стаса, который накрывает нас с Тимом большим пледом.

— Я отъеду по работе, — сообщает он шёпотом, наклонившись очень, как-то чересчур близко. — Если что-то понадобится, напиши.

Его дыхание овевает моё лицо. Я вдыхаю знакомый запах лосьона после бритья, смотрю на губы мужа и вдруг едва не спрашиваю вслух, целовал ли он ту девку.

До крови прикусываю язык, чтобы не проговориться при Тимке — не важно, спит он или нет — о том, о чём сама же требовала молчать. Кривлюсь и дёргаюсь назад, соскальзывая затылком с подушки на матрас. Стас болезненно морщится и сразу распрямляется.

— Алла? — зовёт чуть громче и будто бы строже.

Я киваю — похоже, такой способ общения становится моим любимым — и отворачиваюсь, натягивая плед на плечи.

Меня больше не касается, куда, когда и зачем он ездит, кого целует или не целует. Меня не должно это задевать. Но задевает, чёрт возьми, вопреки всему!

В следующий раз я открываю глаза, потому что шуршит дверь, а воздух словно позвякивает. Всё-таки у Тёмки особая звонкая энергетика. Его слышно, даже когда он старается не шуметь.

Прикладываю палец к губам, призывая старшего сына к тишине.

Младший разоспался. Он привычно раскинулся, сместил меня к самому краю кровати, но в то же время не отодвигается, как будто его тянет ко мне незримым магнитом. Он больше не горячий и забавно, совершенно по-детски посапывает. Такой рослый и такой ещё ребёнок.

— Вы дрыхнете уже два часа. — Артём садится по-турецки прямо на пол возле меня.

— То есть, бёдрышки все съедены? — Не удерживаюсь и по-хулигански быстро давлю на пипку носа Тёмы.

Он шутливо косит глаза, отрицательно мотает головой и внезапно так же легонько щёлкает по носу меня.

Вместе давимся смехом, пока я сползаю к нему на коврик.

— Мам, — Артём серьёзнеет, упирается локтями в колени и подаётся немного вперёд. — Отец же тебя не ударил?

— Нет, — твёрдо говорю правду, глядя ему в глаза. — Нет, Артём.

Вся его поза заметно расслабляется.

Поднять руку на женщину — нечто за гранью для Тёмы.

Как и для меня.

И для Стаса.

Меня снова посещает жуткое противоречивое ощущение, что я не знаю и всё равно знаю мужа.

Я никогда не допускала мысли, что он может мне изменить.

Может, как оказалось.

Но даже теперь я уверена, что он не способен меня ударить, как и вообще ударить женщину.

— Тогда что он сделал? — заводится Артём, несмотря на очевидное облегчение, которое только что испытал. — Ввязался в какую-то авантюру за твоей спиной? Проиграл семейные сбережения? Разбил твою машину? Не уследил за языком?

«Ввязался, проиграл семью, разбил моё сердце и не уследил за другой частью тела», — мысленно перефразирую слова Тёмы и обнимаю его, прижимая за затылок к себе.

Он теряет равновесие, пытается сохранить его, вдавливая руку в пол, но уступает и обнимает меня в ответ.

— А помириться вы не хотите попробовать? Обязательно разъезжаться?

— Между нами не просто глупая ссора. — Я тщательно подбираю слова, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Вы с папой сговорились ничего нам не рассказывать, так? — Артём отклоняется, заглядывая мне в глаза.

— Так.

— Раз переговоры ведутся, значит, не всё потеряно. — Верный себе, Тёма выбирает оптимистичный вектор развития событий, пружинисто поднимается в полный рост и подаёт мне руку. — Пойдём обедать, пока там ещё не всё остыло.