Глава 37

Переставляю кружки с чаем на стол, одобрительно надуваю губы, потому что Сонька принимается за еду, и оборачиваюсь на шорох сзади. За месяц я научилась различать, когда дети открывают дверь с той стороны и заносят руку, чтобы разово стукнуть костяшками, передавая сигнал, что сейчас войдут, и сразу заходят. Я говорила им уже несколько раз, что вход свободный и только ко мне в спальню лучше стучать, как обычно, чтобы нам всем не смутиться, если вдруг я переодеваюсь. В остальном, как и сказал их отец, у них просто расширилась территория проживания.

Раздаётся стук. Знаю, что пришёл Артём. Потому что больше попросту некому. Тимка в лагере, а Стас не пользуется этим проходом, хотя я уверена, у него есть запасные ключи на случай пожара, потопа или если мне вдруг поплохеет и я позову его, как ближайшую скорую помощь.

Замечаю, как распрямляется Соня, которая согнулась над тарелкой, чтобы не рассыпать кусочки печенья на пол. В проёме появляется Тёма с белой рубашкой в руках.

— Ма… — Он осекается на полуслове при виде Сони, и его губы тут же расплываются в широченной улыбке. — Какие люди! Софа, — здоровается и наклоняется, чтобы обнять поднявшуюся Соньку.

В детстве ему плохо давалось её имя. Он пытался называть её тётей, но она строго запретила подобное обращение: «Соня, Софа, да хоть Фоня или Фофа, но никакой тёти».

Сонька треплет Артёма по волосам и залипает на его ямочке.

— Ничего себе ты вымахал!

— И ещё расту. — Тёмка расправляет плечи и задирает подбородок.

Соня передаёт ему привет от Вани и спрашивает про экзамены. Он отвечает, что завтра как раз пишет математику и излучает непоколебимую уверенность в успешной сдаче.

Пока они присаживаются за стол и болтают, я нарезаю ещё сыра и сооружаю настоящие бутерброды с хамоном.

Артём между делом сметает штуки три и вспоминает о важном вопросе, с которым пришёл ко мне.

— Мам, посмотри намётанным взглядом, воротник чистый или нет. У меня уже в глазах рябит.

Сонька стреляет в меня понимающим взглядом. Я отвечаю ей таким же. Белизна манжет и воротничков не особо заботила Артёма ровно до тех пор, пока он не начал встречаться с Ксюшей.

— Чистый, — подтверждаю, потому что сама отпарила его вчера после семейной прогулки. — Но через вешалку от костюма висят ещё две рубашки, тоже чистые. Надень лучше приталенную, ведь всё равно пойдёшь без пиджака.

— Я ещё не решил. — Артём отправляет в рот пластик окорока уже без хлеба, вытирает пальцы салфеткой и отвлекается на череду дзынькающих сообщений. — Спасибо, мамо, за все рубашки. Софа, хамон просто объедение. Не буду вам мешать.

За ним захлопывается дверь-граница. Мы с Соней обе смотрим ему вслед.

— Ещё больше стал похож на Стаса, да? — обозначаю то, что вертится на языке подруги, но что она не станет озвучивать, чтобы не давить мне на больную мозоль.

— Вам детей точно через ксерокс выдавали: папина копия и мамина копия. Хорошо, что характеры перепутали, а то бы совсем идентичные клоны получились.

— Характеры мы им сейчас хирургически корректируем. — Сглатываю горечь на языке и складываю руки на краю стола, обхватывая себя за локти. — Помнишь, как Тёмка спал у меня под боком? — Соня зеркально опирается о стол и кивает. — Сосок не выпускал, даже наевшись. Ты ещё смеялась, что нам с ним пуповину перерезать забыли. А Тимошу с рождения не потискать было. Покормили, помыли — дальше сам. И вдруг оказывается, что он очень тактильный. — Сглатываю ещё раз, запнувшись о воздушный затор в горле. — За все его тринадцать лет мы с ним столько не обнимались, сколько в этом мае. Первую неделю после переезда я укладывала его спать каждый вечер. Всю головёшку, наверное, исцарапала. Он теперь садится или стоит вплотную ко мне так, чтобы соприкасаться локтями, плечами, ногами. Стас весь месяц отвозит — отвозил — его в школу каждое утро, хотя тут пешком недалеко. — Вздрагиваю, отрывая взгляд от блюда с остатками бутербродов, на которое уставилась и замолчала, даже не заметив. — Тёма резче стал. Стаса может проигнорировать и огрызается чаще. Злится на отца. А я по-прежнему не хочу, чтобы Артём отталкивал его из-за меня.

— Ал, Тёмка тебя с детства боготворит и интуитивно встаёт на твою сторону.

— Отец для него не просто авторитет. Он ему друг. Нельзя допустить, чтобы их отношения дали непоправимую трещину.

Соня наваливается грудью на предплечья и сверлит меня встревоженным взглядом.

— Как долго ещё ты планируешь жить в соседях и мучить себя?

— Я не мучаю, Сонь…

— Изводишь, подвергаешь пыткам, продлеваешь агонию, — чеканит она. — Не важно, как назвать, суть-то одна.

— Я не мучаю себя, — повторяю тихо, а потом выкрикиваю, задыхаясь после каждого слова: — Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ! — Голос срывается на шёпот: — До сих пор не знаю, вот и всё.

Соня вскакивает, наливает стакан воды и подаёт мне. Выпиваю полностью и хлопаю по стулу, на котором сидел Артём. Она опускается на него, а я продолжаю:

— Судя по тому, что Тимке снова достаточно моего устного пожелания спокойной ночи, а Тёма, как прежде, пышет ураганной энергией, они адаптируются и привыкают к новым реалиям, где родители порознь, но рядом с ними, как обещали. Может быть, и я когда-нибудь привыкну, просто мне нужно гораздо больше времени. А пока, — обвожу указательным пальцем ободок стакана, — я всего-навсего пытаюсь выжить. Каждую долбаную минуту, не думая, что будет в следующую. Не впасть в депрессию. Не превратиться в истеричку. Не скатиться в мстительную бабу, которая манипулирует детьми лишь бы досадить мужику, из-за которого вся её жизнь разрушена. — Вскидываю голову и произношу, глядя в глаза Сони: — Моя жизнь не разрушена. Я курс уколов прошла и таблетки пропила, чтобы укрепить здоровье. Хожу на эпиляцию и не собираюсь зарастать мхом во всех местах из-за того, что у меня теперь нет муж…чины. Я принимаю новые частные заказы, большой проект тоже продвигается. В моей жизни есть дети, ты, моя работа, которую я люблю. — Сама слышу, что начинаю тараторить. — А ещё… — Роняю руки на колени. — По соседству мне спокойнее. — Откидываюсь на спинку стула. — Потому что я боюсь за Стаса.

— Ты что? — недоверчиво переспрашивает Соня.

— Я боюсь за Стаса.

Соня смотрит на меня, как на сумасшедшую, с грустной, но неумолимой решимостью вытянуть обратно на разумную сторону.

— Считай, у меня профдеформация на фоне супружеского стажа и любовного синдрома, — отшучиваюсь и залпом опрокидываю в себя полкружки остывшего чая. — Он же молчун, всё в себе. Глаза завалились, щёки запали. Не спит, явно, ни хрена. — Подношу кружку к губам, но морщусь при виде характерной плёнки на поверхности, и отставляю её подальше от себя. — Я же всё-таки не просто в панике сюда сбежала. Стас сказал детям, что он меня обидел. Мальчишки сейчас и так на моей стороне. Мы с ними видимся каждый день. Не сговариваясь, Стас затаривает холодильник, а я днём, пока их нет, готовлю тазы котлет, варю вёдра супа на их кухне и не слежу, как они трое распределяют еду. Как только я перебралась на кровать, то Артём, то Тим часто ночуют у меня на диване. Соответственно, мы со Стасом завтракаем парами то с одним сыном, то с другим. Подозреваю, что пацаны составили свой личный график дежурств, пока их нерадивые родители разбираются с игрушками и горшками. Если я заберу их от отца, то они прекратят с ним общаться, проявляя солидарность со мной. А я правда этого не хочу. Он им нужен. И они ему нужны. Я боюсь, Стас сорвётся, если дети от него отвернутся.

— Алка…

— Ты бешено любила Артура, — перебиваю Соню довольно грубо. — Тебя от него сразу отрезало? Вжух, — громко щёлкаю пальцами, — и готово? После ни чувств, ни мыслей, ни бессмысленных вопросов, которые сами лезут в голову, ни поиска ответов на них на его лице. Пусто. Всё одномоментно умерло без сожалений и шквала воспоминаний?

Сонька вся подбирается, а я скриплю зубами, немедленно раскаиваясь, что напала на неё. Придвигаюсь, безбожно скрежеща стулом по ламинату.

— Прости, Сонь. — Обнимаю её напряжённые плечи и крепко прижимаю к себе. — Пожалуйста, прости.

Её руки обвивают меня под лопатками.

— И ты меня, Лусь, прости. Стас и Артур с разных планет, хотя кастрировать можно обоих. — Мы враз усмехаемся. — Он умер для меня как муж, когда не приехал к нам с Ванькой в роддом. Потом умер как мужик, который изменял мне налево и направо, пока у меня разрывы в трахалке заживали и дойные сиськи постоянно текли. Затем умер как отец, которому насрать на сына и который перекрестился и на восток, и на запад, лишь бы я забрала ребёнка и не вовлекала его папеньку в вопросы воспитания. Под занавес умер как человек, которого я любила без памяти. — Она стискивает меня, и мы отпускаем друг друга. — У вас со Стасом по всем пунктам по-другому. Так что только тебе виднее, как быть. Все мы со стороны эксперты и всезнайки, а как себя коснётся, так никакие правила и чужие способы не работают. Тычемся в разные стороны, как слепые котята, да пищим иногда беспомощно.

— И всё равно тычемся дальше. Что-то даже находим.

Я встаю и доливаю воду в чайник.

— А там и ушки открываются, и глазки прорезаются. Коготки с зубами и подшёрстком отрастают, — подхватывает Соня.

Она открывает банку с помидорами, прислоняет к ней вилки с двух сторон и показывает мне созданный натюрморт. Я добавляю на тарелку второй сорт сыра, мою черешню, разливаю по кружкам кипяток.

— За взрослых кошек! — Соня провозглашает тост, отжимая чайный пакетик.

— Которые признают, что порой ведут себя, как слепые котята, — поддерживаю, чокаясь с ней.

— Я тебе не советчик, Ал, но я всегда за тебя, даже если не понимаю.

— Спасибо, Сонь, — проглатываю глоток чая вместе с комком в горле. — Знаешь, я иногда чувствую что-то похожее на испанский стыд, только не за кого-то, а за себя, когда пытаюсь взглянуть на свою ситуацию со стороны. Муж изменил, разведись или прости, займись собой и не парь никому мозги. А у меня всё не как у людей, сплошной шиворот-навыворот.

— Ты это ты. Тебе не нужно равняться на кого-то.

Соня протыкает сочную помидорку и передаёт мне.

— Если бы я была героиней фильма, зрители бы придушили меня и режиссёра за кучу экранного времени, отданного бесконечным страданиям и странным поступкам.

— Смирись, Луська, не видать тебе красной дорожки и главной кинопремии года. Ты просто живой человек. — Она подцепляет ломтик сыра. — У нас срок страдашек не регламентирован.