Глава 58

Парю.

Высоко-высоко. Свободно. Совсем нестрашно.

С радостью.

Потому что привыкла легко брать такую высоту. В одно касание отталкиваясь от надёжной опоры и с уверенностью зная, что падение мне не грозит, так как меня всегда подхватят. Раз за разом опровергая, что люди не летают. Расправляя крылья, не допуская мысли, что они есть не у всех. Без оглядки на зависть, солнечные и морозные ожоги, преграду встречного ветра.

С грустью.

Потому что поднимаюсь на эту высоту, чтобы с ней проститься. Я же думала, что, разбившись вдребезги, уже никогда не смогу… И вот я здесь. Поверженные песочные часы встают. В смелом противоречии всем известным законам физики вместо горки песка в них появляется маленький действующий вулкан. Он извергает ввысь свой единственный фонтан, в который превращается сам до последней крупинки. Все песчинки рассыпаются фейерверком в верхнем сосуде. Они растерянно зависают в воздухе на те самые мгновения, пока я парю и прощаюсь.

Есть другие высоты.

Выше. Но туда, тараня купол, улетают те, кого ничего не держит, или те, кто осознанно выбирает одиночество и несёт ответственность лишь за себя. Не мой вариант.

Ниже. Наверное, я их проходила, но плохо помню. Взяв более высокую планку, не хочется её опускать.

Я не приобрела страх высоты, но больше не рискну замахнуться на мой рекордный уровень. Пусть он остаётся не омрачённым ничем печальным. Даже если дальше мне светит только нулевая высота.

Мои секунды в вышине истекают.

Стас выскальзывает из меня, по инерции подаётся сильно вперёд. Прикрываю глаза, слегка отворачиваю голову и ловлю щекой тяжелую каплю. Он невесомо стирает её подушечкой большого пальца и замирает надо мной, потому что я, наконец, смотрю ему в глаза.

Приземляюсь.

Раньше я бы игриво или порочно облизала его палец и…

Не важно. Раньше было раньше. Сейчас есть сейчас.

Подо мной снова очень сыро.

— Я залила всю простыню и матрас, — усмехаюсь, перекатываясь из-под Стаса, и сразу спрыгиваю на пол. — Попроси, пожалуйста, погладить моё платье, а то наш слишком взрослый сын решит, что ты нахально мял меня во всех придорожных кустах, а я этому охотно потворствовала.

Стас садится. На расстоянии я не различаю его взгляд в темноте, но чувствую на себе. Он меня не смущает. Вряд ли муж видит меня чётче, чем я его. К тому же, глупо прятать знакомые ему растяжки или стесняться, что грудь, конечно, не обвисла строго на юг, но уже не такой пышный торчок, как в юности.

— А ещё, налей минералки. Думаю, она точно у тебя найдётся.

— Найдётся, — теперь усмехается Стас и добавляет вполне серьёзно: — Ты знаешь.

Он встаёт, а я понимаю, что видимость в комнате гораздо лучше, чем я представляла.

Наугад вопросительно показываю на дверь недалеко от кровати. Стас кивает, и я ретируюсь в душ.

Меня ослепляет пронзительно яркий свет. Жмурюсь, постепенно привыкая к нему через сомкнутые веки. Осторожно осваиваюсь сквозь ресницы и резко разворачиваюсь от большого зеркала к душевой кабине.

Не хочу пока смотреть на себя в полный рост. Я без доказательств чувствую румянец на щеках и знаю, что глаза блестят, а на коже в разных местах скоро, если не уже, проявятся следы страсти, которую я разрешила.

Разрешила себе, но ничего не простила Стасу. Поэтому не касаюсь его и не могу обнять. Не сомневаюсь, что он это понимает и всё равно принимает, что меня по-идиотски злит и дико заводит. Вроде бы, странные реакции, но я к ним таким привыкла за лето. Они, оказывается, тоже часть меня.

Вздрагиваю, едва тёплые струи попадают на до сих пор взбудораженную грудь. Подставляю под них плечи и спину, упираюсь руками в стеклянную стенку, потому что ноги держат слабо, откровенно намекая, что, получив убойную дозу секса после длительного перерыва, можно было бы понежнее отнестись к расплавленному организму.

Кутаюсь в единственный обнаруженный на крючке халат, подсушиваю кончики волос, которые всё-таки намочила, и стираю размазавшуюся по нижним векам тушь. Вид, конечно, расхристанный, но макияж, за исключением помады, большей частью сохранился, а кудри ведут себя на удивление почти прилично.

Выхожу, приготовившись к иначе отключающему зрение удару темноты, но в спальне горят два настенных светильника, открывая обзор на голого Стаса, который подаёт мне стакан с минералкой.

— Платье заберут, когда принесут ужин. Поедим, и я отвезу тебя.

Стас гуляет напряжённым взглядом по моему лицу. Я смотрю чуть выше его плеча и озвучиваю своё согласие:

— Дозакажи игристого.

— Уже.

Пока Стас принимает душ, с которым управляется за считанные минуты, я стою у окна. Мелкими глотками пью холодную воду, наблюдаю за движением облака, из-за которого медленно выглядывает бледно-жёлтый бок луны, и позволяю двум вопросам просочиться через временно выставленный щит: что происходит и зачем оно мне.

Исправляюсь на «нам», но возвращаюсь ко «мне», потому что бессмысленно, да и нельзя отвечать за другого человека, даже если кажется, что его ответ известен заранее.

Раздаётся краткий внешний стук в дверь. Я делаю шаг в её сторону, но Стас меня опережает, появившись в обмотанном вокруг бёдер полотенце. Мы обмениваемся затяжными взглядами. Он подхватывает моё платье со спинки стула, хотя оно точно валялось на полу, и исчезает в коридоре.

Я допиваю минералку и потуже запахиваю халат. Похоже первый вопрос вообще не волнует Стаса, а на второй ответа нет действительно только у меня.

Внезапно ощущаю, как сильно в комнате пахнет сексом. Открываю окно. Подкидываю одеяло, расправляя его, и накрываю постель, которая ещё хранит красноречивые вмятины и следы наших тел.

За этим занятием меня и застаёт Стас, вкатывая в спальню сервировочный столик. Крылья его носа показательно вздрагивают. Он тоже заново улавливает наш смешанный запах.

Воздух между нами тяжелеет. Становится трудно моргать, дышать и глотать.

Подтягиваю съехавший с плеча рукав и преувеличенно бодро причмокиваю:

— Чем угощаешь?

Стас убирает крышки. Я вижу оливье, нарезанный так мелко, как я люблю, и квадратики чёрного хлеба без корочки с песто и вялеными томатами, которые я могу есть ложкой из банки. Обычное картофельное пюре с двумя большими котлетами. Их предпочитает Стас и всегда лопают за обе щеки Тёмка с Тимом. В ведёрке со льдом красуется тёмная бутылка. Рядом с ним бликуют два высоких бокала.

Нарушая все правила этикета, невоспитанно плюхаюсь в кресло, размещаю тарелку с салатом на подлокотнике и сметаю его, пока Стас наполняет один бокал вином, а второй минералкой. Чокаюсь с ним под удивлённо ползущую вверх бровь мужа.

— Как-то нелепо теперь бояться ссор и развода, зато звук красивый, — опровергаю примету, которую долго поддерживала сама, чокаюсь ещё раз и ополовиниваю бокал, просто запивая еду.

Морщусь из-за попавших в нос пузырьков, пододвигаю к себе блюдо с канапе, не обращая внимания, что широкий халат расходится на груди и норовит снова свалиться с плеча. Со смаком жую первый бутербродик, делаю медленный глоток и перевожу взгляд на присевшего на край кровати Стаса.

— Вкусно. Ешь, пока не остыло.

— Успею. — Он неотрывно наблюдает за мной, как будто любуется моим шальным состоянием.

— Ладно.

Я закидываю в рот следующий мини-бутерброд, допиваю вино и тянусь к бутылке. Стас тоже протягивает руку, чтобы поухаживать за мной.

Наши пальцы встречаются.

Я дёргаюсь, роняя пустой бокал на колени.

Сжимаю тонкую ножку.

— Тело тот ещё предатель. — Аккуратно ставлю бокал на стол и прячу руки за скатертью.

Весь мой дурной настрой мгновенно испаряется.

— Ты так не думаешь. — Стас тоже убирает руку. — Между нами всегда больше, чем просто физическая состыковка тел.

— Ты прав, — соглашаюсь. — Я так не думаю, потому что до сих пор — скорее всего, наивно, но как уж есть — верю, что не тело командует, а сердце, — хлопаю себя по груди, — и разум, — стучу по виску. — Эротика на экране возбуждает, но я никогда не хотела, чтобы реальное удовлетворение мне подарил кто-то из актёров. Воплощать в жизнь все эксперименты мне хотелось именно с тобой. — Откидываюсь на спинку кресла, грудь колышется, и я обнимаю себя за локти. — Забавно, но опять именно с тобой я наконец в какой-то степени понимаю, что такое секс, который ничего не значит. Сам по себе он имеет значение, но ничего не решает. Более того, — смотрю Стасу прямо в глаза, — скажу страшное, которое не надо воспринимать как прецедент или оправдание. Наверное, ты что-то такое и имел в виду, говоря, что секс с другой женщиной для тебя ничего не значил, раз для тебя он не поколебал наших отношений. Как наш с тобой сегодняшний секс не вернул наши отношения для меня. Только вот этот секс тел, который не имеет никакого значения, поганит меня и тебя, нас самих. Потому что значение имеет живая душа. Поэтому нельзя сравнить измену с переездом или с пробой нового блюда. Старая квартира не среагирует на то, что живут в другой. Еда не огорчится, что съели не её. Ручка не перестанет писать, если написать что-то карандашом. В отличие от всего живого. Цветок загнётся, если поливать лишь его соседа по клумбе. Собака исчахнет от тоски, если хозяин переметнётся на другого пса. Человек… — Быстро облизываю пересохшие губы. — Пусть не вся, но часть его души погибнет, если причинить ей боль. Соответственно, не секс ничего не значит. Ничего не значат люди, которые занимаются этим самым незначащим сексом. Ничего не значит человек, которому изменяют с другим.

Я замолкаю, сдуваясь, как лопнувший воздушный шарик. Встаю, беру бокал, к которому Стас так и не притронулся, смачиваю горло. Отхожу к окну и распахиваю его настежь.

— Что дальше, Ал? — спрашивает Стас совершенно незнакомым больным голосом.

— Не знаю, Стас. Я впервые через такое прохожу. — Пожимаю плечами и поворачиваюсь к нему. — Может, станем любовниками. Кстати, неплохой вариант. Ведь им не изменяют, так ведь считается? С ними изменяют, а им самим — нет. Что скажешь?

Я зачем-то пытаюсь пошутить, хотя нам совсем невесело.

Стас продолжает сидеть и смотрит на меня немного снизу вверх. Как будто бы я главная, хотя на самом деле моё преимущество равно преимуществу более крупного осколка среди тех, на которые разбилась наша семья.

— Я приму то, что ты сможешь дать.

— Примешь… — Опираюсь о подоконник. — А я нет. Я хотела и была готова дать тебе всё. Мне недостаточно давать частично.

— Тогда, не жалея и не сожалея, прими всё, что я хочу и готов тебе дать.

Вместе с последним словом Стаса раздаётся стук в дверь.

Принесли моё почищенное и выглаженное платье.