Глава 60

Вечер на самом деле проходит интересно. Вообще, если мы с Соней ловим настрой, то испортить его во власти лишь стихийного бедствия или техногенной катастрофы.

— Я думала, что фотообнажение представят исключительно эротикой, от почти невинной до пошлой, — признаётся Соня, завладев несколькими закусочными канапешками. — Искусство эксплуатирует тему секса с незапамятных времён и будет делать на него ставку, пока существует человечество, что умно, логично и совершенно оправдано нашей низменной природой.

— Бам! — Громко щёлкаю пальцами. — Тебе неожиданно устроили разрыв шаблона.

— Да ладно, исповедь и тебя ошеломила, Лусь.

— Ошеломила, не спорю. Зато сразу заставила окунуться в масштаб концепции, искать другие ассоциации и пути воплощения привычного значения, что невероятно приятно. Тот случай, когда рада ошибиться с первоначальным мнением.

Мы ещё раз осматриваем зал, который встретил нас небольшой по меркам помещения фотографией в простой деревянной рамке. На ней изображена девушка в исповедальне. Через узкое окошко падает скудный свет. Он озаряет одинокую слезу, которая катится по женской щеке, в тот момент, когда руки уже взмыли вверх, но ещё не успели закрыть лицо. На нём отражается столько неизбывного горя, что становится стыдно подглядывать за ним.

Переходим дальше и попадаем в очередь очевидцев, каждый из которых становится свидетелем, наблюдающим за другими. Со всех сторон нас плотно окружают фотографии с двумя объектами, один их которых тайно следит за другим: хозяин за кошкой, которая в его якобы отсутствие забирается на стол, чтобы стащить кусок колбасы, мама за ребёнком, который увлечённо и наверняка очень тихо разбирает её косметичку, муж за женой, которая стоит боком у зеркала в полный рост и втягивает живот. Все сцены царапают за живое, потому что они абсолютно не постановочные и легко узнаваемые. Близкие, из жизни каждого из нас.

А потом мы сворачиваем в арку, и сказать, что я опешила, значит, ничего не сказать. Из ниши в стене, которая создаёт дополнительный эффект перспективы изображению, помещённому в неё, с фотографии размером минимум метр на полтора на меня со старинного табурета оглядываюсь я сама.

— Ох-х… О-бал-деть! — перебивая себя, выдыхает Соня.

— На экране ноута смотрелось не так откровенно.

— Алка, ты богиня! — Соня подходит ближе к моему портрету в приспущенной с плеч рубашке.

Я наконец обвожу взглядом всё пространство. Акцентный свет, приглушённый в центре и точечно выделяющий фотографии в одинаковых углублениях, которые придают моделям ещё большей обнажённости и какой-то неуловимой интимности момента, в котором их запечатлела камера.

— Твой фотограф — она! — восклицает Соня.

Я лишь неопределённо веду бровями, приглашая её продолжить, что совершенно не требуется, так как подруга внимательно изучает мою чёрно-белую версию, прежде чем вынести безапелляционный вердикт:

— Показать женщину не просто чертовски сексуальной, а так, чтобы вызвать желание не только её трахнуть, но спрятать в объятиях и защитить от всего мира, под силу только женщине.

Киваю в спину Соне и медленно курсирую по залу. Каждая ниша напоминает личный будуар, двери в который распахнули без разрешения. Внезапно оказываюсь у сквозной арки. Ступаю под неё и оборачиваюсь через плечо. Соня по-прежнему разглядывает мой портрет, который провожает меня саму, одобряя не задерживаться на месте.

Отворачиваюсь и проваливаюсь в царство тени и света. Соло, монохром и минимализм. Постепенно понимаю, что каждая девушка и каждый мужчина на фотографиях полностью обнажены, но волей художника их лица спрятаны за веером, шляпой или волосами, а тела прикрыты глухими чёрными полосами, волнами и зигзагами, которые дарят им геометричные наряды дня и ночи. «Во всех живёт своя тьма, которую чаще всего пытаются очернить, хотя без неё мы, наверное, перестали бы вообще замечать свет», — думаю на ходу, не притормаживая ни у одной работы, и продвигаюсь дальше.

— Ты куда рванула? — окликает догнавшая меня Соня и слегка толкает в плечо, резко останавливаясь. — Алка, какая же ты красивая! — выдаёт как будто бы ни с того ни с сего, однако, ещё не видя, я чувствую, что мы набрели на наш второй кадр с Диной, который был отобран жюри конкурса.

В глазах Сони неподдельный восторг и гордость. Залипаю в них на пару секунд.

— Это моя подруга! — сообщает тем временем Сонька всем, кто стоит рядом с нами, обнимает меня и шепчет на ухо: — Предложений о сотрудничестве желать не буду — они уже у тебя в кармане, но если тебя не вычислит хотя бы треть присутствующих здесь мужиков, то придётся окончательно забить на всю их слепошарую и бестолковую братию.

Набираюсь смелости и смотрю туда, куда устремлён взгляд Сони.

Квадратный формат словно повторяет окно, перед которым я раскинула руки. Расстёгнутая рубашка пронизана миллионом прозрачных солнечных лучей, обрисовывающих мои формы одновременно целомудренно и нагло. Справа от моего портрета девушка также раскинула руки, только под дождём, и промокшая летняя одежда скульптурно облепляет её тело. Слева находится изображение женщины в чуть осевшей мыльной пене, частично соскользнувшей вниз по голой коже.

— Ал, самой-то как? — тихо спрашивает Соня.

— Странно, — отвечаю, не раздумывая. — Ведь я уже видела эти снимки и всё равно сейчас смотрю на них в одно и то же время со стороны и изнутри. Я всегда считала, что боль корёжит и уродует. Только она же и перерождает и, как ни парадоксально прозвучит, делает человека красивее, потому что не терпит масок, выжигает их за ненадобностью и обнажает настоящую суть. Получается уродливая красота, но не во внешности и душе, а в способе её достижения.

Соня обнимает меня крепче одной рукой, второй забирает бокал с шампанским, которое я так и не пригубила и едва не проливаю, почему-то криво удерживая тонкую ножку.

— А ещё мне… чересчур, — добавляю честно.

— Концентрат обнажёнки во всех смыслах, согласна. — Соня подаёт знак официанту забрать бокалы. — Хочешь уйти?

— Давай закончим осмотр, найдём Спичку и откланяемся, если ты не против.

— Только если ты дашь мне номер твоей фотографши и угостишь ужином — новые наряды обязаны быть выгуляны по полной программе, — Соня диктует условия, хотя сама уже тянет меня в соседний зал.

Выставка продумана до мелочей. Тематическая разбивка, размер печати, оформление рамок, игра света, да даже дресс-код в стиле беж выступают слаженным хором в поддержку солиста, коим здесь является фотография.

Мы остаёмся на официальное выступление какого-то именитого деятеля культуры и искусства, заслушиваем поздравление от местной политической элиты, который с бесподобной уверенностью абсолютного профана подчёркивает высокий уровень представленных работ и по-родительски хвалит участников с обеих сторон объектива, особенно выделяя местных профессиональных мастеров и моделей.

«Мне пора, — пишу Дине, которая куда-то пропала. — Спасибо тебе за мою личную минуту славы».

«Алла, скоро состоится небольшая пресс-конференция, — прилетает от неё, когда мы с Соней садимся в такси. — Затем общение с организаторами и спонсорами. Не хотите рассмотреть возможности дальнейшего сотрудничества?»

«С тобой — с удовольствием. Не отвлекайся и навостри ушки. Самое время перспектив и шанс заявить о себе. Удачи!»

Дина благодарит и обещает держать меня в курсе. Я закрываю переписку. Замечаю под ней несколько сообщений от разных людей, выхватываю начальные фразы: «Алла, это ты?», «Я сейчас на выставке…», «Посмотри, как на тебя похожа…» — и гашу экран телефона.

— Поклонники объявились? — Косится на меня Соня, подкрашивая губы.

— Скорее шокированные и не верящие собственным глазам, — усмехаюсь я, расстёгивая пиджак, в котором становится душно.

Соня следит за моими манипуляциями с пуговицами.

— Стасу могут прислать подобное. Тем более, если ты не ответишь.

Спокойно встречаю её внимательный взгляд.

— Значит, пришлют.

Соня улыбается и требует номер Спички, пока мы обе в трезвом уме и твёрдой памяти.

Мы приезжаем в наш любимый рыбный ресторанчик. Он уютный, не вычурный и находится в тихом зелёном районе. Я обнаружила его давно. Одна из моих первых клиенток гуляла с малышом в парке неподалёку, в котором мы встречались для обсуждения её будущей оранжереи. Она и показала мне не популярное в широких, но хорошо известное в узких кругах местечко с отменной кухней. Постоянным клиентам там всегда находился столик и кувшинчик лёгкого белого вина в качестве непременного комплемента от заведения.

Соньку я вытащила туда буквально в тот же день, настояв присоединиться ко мне на обед. С тех пор здесь проходят наши с ней девичники. Мы бывали тут со Стасом и с мальчишками, но мужчины в нашей семье всегда предпочитали мясо, так что рыбные посиделки стали традицией только для женской компании.

Я заказываю зелёный салат и белую рыбу на гриле. Соня берёт красную, запечённую под обалденной деликатесной шапочкой из красной икры, сливок и сыра. Подарочный кувшинчик разливается очень быстро. Мы просим повторить и добавить плато с закусками из морепродуктов. Одновременно переворачиваем телефоны экранами вниз, потому что, будто сговорившись, они бесконечно вспыхивают сигналами поступающих уведомлений.

Разговор перескакивает с темы на тему, но мы филигранно обходим мужской вопрос. Соня не лезет ко мне с расспросами про Стаса. Я не задеваю её отношения с барменом, имя которого она категорически отказывается называть, тем самым отрицая малейшую возможность их развития во что-то большее.

Второй кувшин вина заражает нас весельем. Шпильки валяются под столом, наши обрадовавшиеся босые ноги расслабленно сталкиваются, и мы хохочем взахлёб, вспоминая, как однажды промокли до нитки под сильнейшим ливнем. Я возвращалась из магазина, а Соня — от Артура. Мы обсохли у меня дома. Потом Соня стоически топала домой в моих сухих туфлях на высоком каблуке, которые были у нас одинаковыми, но только у неё почти на размер больше, хотя кого это тогда волновало… Главная цель, оправдавшая любые неудобства, заключалась в том, чтобы родители Сони не сразу засекли, что дочь испортила новую обувь.

Соня сманивает меня потанцевать, но я слышу мелодию входящего вызова на телефоне и проверяю, кто звонит. Одно дело игнорировать сообщения, другое — звонок.

Читаю «Спичка» и отвечаю:

— Грандиозные новости, раз ты решила позвонить?

— Алла, вы меня убьёте, — загробным голосом заявляет Дина.

— Что случилось?

Из головы мгновенно выветривается весь хмель. Я сажусь ровнее на стуле. Соня забывает о танцах и встаёт рядом со мной. Дина тяжело вздыхает.

— Я вас подвела, потому что абсолютно проморгала, что на выставке допускается продажа. На ваши фотографии поступило предложение о покупке. Единственное, что мне удалось выяснить — покупателей двое.

— Так, — я пытаюсь собраться с мыслями, не понимая пока, что чувствую по этому поводу. — То есть сама продажа ещё не состоялась, я правильно понимаю?

— Фактически оплата не внесена, но сами работы проданы. До основной финальной выставки фотографии будут гастролировать по другим городам. Если по ним поступят новые предложения, то в столице проведут аукцион среди претендентов. Если никто больше не заинтересуется, то их передадут первым заказчикам по фиксированной цене.