Глава 61

— Уверена, что не будешь ничего оспаривать? — интересуется Соня, зарываясь пальцами ног в густую траву.

Мы перешли дорогу, скинули обувь и не спеша идём по парковому газону. На улице стемнело. Августовская зелень пышет насыщенными ароматами, воздух окутывает приятной прохладой, под ногами щекотно и мягко.

— Уверена, — говорю искренне. — Во-первых, я не хочу мешать Спичке и портить её победу юридическими разборками. Она прислала мне форму письменного согласия, попросила разрешения, заявилась на выставку с моего, можно сказать, благословения. Я ни копейки не заплатила ей за фотосессию, в конце концов, так пусть хотя бы с продажи этих работ ей перепадёт, сама понимаешь, маленький процент, который она ещё придёт разделить со мной. Во-вторых, я всё подписала сама, делегировав фотографу все полномочия и разделив авторские права. Смешно теперь доказывать, что я умею читать, но иногда просто крайне избирательно. Очень весомый аргумент, не правда ли?! И в-третьих, глупо или я словила звезду, но мне по-своему даже льстит, что эти фотографии захотели купить.

— Вполне возможно какие-то извращенцы, которые собираются на них дрочить, — припечатывает Соня, сопровождая свои слова крайне выразительным жестом.

— Ну и пусть! — Смеюсь на самом деле непринуждённо. — Зато они эстеты с определённой фантазией, ведь кроме голых плеч там толком ничего не видно, да и я знаю, что была в белье.

— Алка? — Соня обгоняет меня и сканирует рентгеновским взглядом.

— Всё нормально, Сонь. — Кладу ладонь ей на плечо и невесомо бодаю в лоб. — Свою службу мне они уже сослужили. Я буду рада, если принесут пользу кому-то ещё. Или… безобидное удовлетворение. — Повторяю жест подруги и уворачиваюсь от её возмущённого моим непривычным легкомыслием шлепка.

Выставка длится ещё два дня, за которые её посещают уже явно лично заинтересованные люди. Кто-то кому-то посоветовал, кто-то идёт посмотреть при дневном освещении, кто-то пишет отчёт или готовит репортаж, а кто-то желает убедиться, что не ошибся и узнал в модели родственника, приятеля или коллегу.

Я рассказываю сыновьям о спонтанной весенней фотосессии сразу по возвращении домой в день открытия выставки. Показываю им победившие фотографии и с фальшивой бравадой сообщаю, что если они не оценят, то я обижусь и буду кормить их исключительно кашами на воде. Шутливо треплю обоих по склонённым к ноутбуку макушкам, хотя внутренне замираю в ожидании их мнения.

— Мамо, это…

Артём запинается, а я осторожно улыбаюсь.

— Приличные слова не даются?

Выразительный хмык подтверждает, что догадка более чем верная. Тёма трётся теменем о мою ладонь.

— Теперь я чётко понимаю разницу между сексуально и пошло. Очень красиво, мам.

Тим разворачивает экран к себе, переключается с одного кадра на другой.

— Ты никому не хотела показывать эти фото?

— Я сама посмотрела их совсем недавно, — отвечаю честно, замечая, как плечи младшего превращаются в твёрдую линию.

— Почему?

— Было страшно.

Я словно ступаю на тонкий лёд, фигурально цепляясь за плечи Тимоши, за которые не схвачусь в реальности, если оступлюсь. Именно сейчас, вскрывая все слои без остатка, происходит моё полное обнажение, которое так метко вынесли в название конкурсной части и самой выставки.

— Фотографироваться? — уточняет он, не отрывая взгляда от моего портрета на табурете.

— Нет, это было необычно и интересно. Зато посмотреть на себя не в зеркало, а увидеть со стороны — здорово пугает.

Спина Тимки слегка сутулится, затылок Артёма тоже внезапно расслабляется под моей рукой, и я едва на выдыхаю все лёгкие, воздуха в которых оказывается слишком много. Я дала какой-то правильный и нужный ответ, хотя дети всегда чувствуют и знают, когда мы юлим, а когда разговариваем с ними на равных.

Внезапно я испытываю огромную благодарность к Стасу за то, как он преподнёс мальчикам наш разрыв. Нам не пришлось врать или отмахиваться от их вопросов, применяя примитивные «вас не касается» и «ещё не доросли», тем самым признаваясь в собственном родительском бессилии. У всех нас есть общее, но есть и своё личное, что подразумевает взаимное уважение со стороны каждого, если в него не хотят посвящать.

Только что я впустила детей на свою личную территорию не мамы, а женщины. Они знакомятся с ней немного смущённо и в то же время с любопытством, тактично и, я уверена, с гордостью за глубину доверия.

— Мам, — окликает меня Тим, — а ты здесь рубашку надеваешь или снимаешь?

Я перевожу взгляд на фотографию и словно вижу её по-новому. Мало того, что я знаю, что стягивала рубашку с плеч, так до вопроса Тимоши казалось очевидным, что всем зрителям однозначно понятно то же самое.

— Блин, мелкий, ты, конечно, тот ещё зануда, но тут ты прав, — удивлённо бормочет Тёма и добавляет, похоже имитируя мой голос: — Фигушки я расстанусь с любимой рубашкой.

Разговор с детьми освобождает меня от внутреннего зажима, о силе которого я не подозревала, списывая откладывание прочтения сообщений от знакомых и клиентов на нежелание портить себе настроение и объясняться. Как говорится, почувствуй разницу между «объяснять» и «объясняться», выбери и задай собственное отношение: просто рассказывать людям подробнее о моей необычной авантюре или оправдываться в участии в ней.

Я выбираю и рассказываю, благодарю за комплименты, признаю, что совершила смелый для себя шаг, перевожу в шутку вопросы, которые балансируют на грани чрезмерного любопытства, и посылаю смайлик с воздушным поцелуем тем, кто завуалированно, но вполне прозрачно осуждает. Все имеют право на реакцию, которая им ближе. Как и я сама.

Шквал сообщений и звонков становится интенсивнее на второй день, теряет напор и переходит в относительный штиль на третий, который прерывают лишь одиночные порывы от пропустивших «самое горячее событие года».

Выставка заканчивается и уезжает в следующий город. Мимолётная слава даёт о себе знать ещё какое-то время, но не нарушает обретённого мной спокойствия.

Ксюша поглядывает на меня с особым интересом. Сонька мониторит местные средства массовой информации и спамит скринами заметок и статей, в нескольких из которых мои изображения довольно крупным планом разбавляют текст. В агентстве меня приветствуют с импровизированной красной дорожкой, фанфарами и буклетами с выставки, где на сборном коллаже мой портрет обведён серебристым маркером. Я раздаю автографы, заказываю пару больших пирогов, и мы дружно и вкусно отмечаем мой фототриумф.

Я с головой окунаюсь в работу, которая переходит в активную практическую стадию как по обустройству парка в квартале, который возводит «Белстрой», так и на загородном участке Алии. Она одна из немногих, кто не в курсе моей внезапной публичности, что мне только на руку, или просто умеет настолько корректно молчать о том, что никак не затрагивает ни её, ни наш проект. Такой подход меня тоже более чем устраивает.

Молчит и Стас. В течение нескольких дней от него полная тишина. Вроде бы она уже должна стать нормой между нами и совсем не беспокоит меня с утра до вечера. Однако, стоит погасить свет и улечься в надежде сразу уснуть, три новых вводных словно ловят ночной сигнал и напоминают о себе.

Во-первых, в темноте шалит тело, возрождая неостывшие острые ощущения от нашего недавнего внезапного секса.

Мы оба его не планировали.

Одинаково повело. Одинаково поддались. Одинаково пошли до конца.

По-разному восприняли, хотя не мне говорить за Стаса, но я так чувствую.

Помимо безусловного желания, я пыталась закрыть личный провис. У меня не было возможности подготовиться к финалу одной жизни и перескоку в другую. Он случился без предупреждения, без шанса попрощаться и хоть как-то, пусть коряво и безуспешно, но настроиться на кардинальные изменения, которые я не просила, совершенно не хотела и, чего уж, до сих пор не хочу, но приходится жить с тем, что есть.

По факту же, секс со Стасом получился прочным мостиком от меня прежней ко мне нынешней. Мне как не были нужны другие отношения и новый мужчина, так и не нужны, и по сексу я скучаю не как по потребности или способу испытать удовольствие. Мне нравился и нравится секс с конкретным мужчиной, несмотря на то, вместе мы с ним или нет.

Это внутреннее постоянство укрепляет опору, на которую я всегда могу рассчитывать в себе самой. Секс не воссоединил нас со Стасом. Он ничего не решил между нами, однако я всё-таки немного очистилась от чего-то чужеродного, чему позволила незаметно налипнуть на себя вездесущей паутиной.

Во-вторых, и как бы я не стремилась сделать данный пункт первым, тело опережает разум, бескомпромиссно расслабляя мышцы в горизонтальном положении. Хотя о каком разуме вообще речь, если меня противоречиво разрывает от уверенности, что Стас видел мои выставочные фотографии, и недоумения с толикой какой-то абсолютно идиотской досады на его равнодушное молчание.

Мы не стали ни врагами, ни чужими людьми, чтобы совсем не реагировать на такие события… Или я всего лишь переиначиваю действительность под влиянием неуместных эмоций, которые без разрешения продолжает генерировать упрямое сердце?

В-третьих, визит к психологу, на котором настаивал именно Стас. Здесь для меня наконец находится полноправная территория разума. Им я не жажду никаких специальных копаний у себя в мозгах и душе, медитативных сеансов с целью примирения с новыми реалиями или треугольника своеобразной исповеди при свидетелях без отпущения, но принятия совершённых грехов и осознания их последствий в настоящем с заделом на будущее.

Я не пойду на попятную и схожу на приём вместе со Стасом, если он сам в итоге не передумает. Я устала барахтаться в многоточии и из-за собственного скептицизма не хочу упустить пусть и призрачный шанс помочь нам обоим расставить отдельные точки и разорвать замкнутый круг. Только вот ни даты, ни времени мне никто так и не назначает.

«Если по психологу всё в силе, когда тебе удобнее: в пятницу вечером или в субботу днём?» — сообщение от Стаса застаёт меня на заправке по пути к Алие.

Я отъезжаю в сторону, перечитываю ещё раз, и ко мне впервые закрадывается мысль, что Стаса миновала новость о моей фотосессии. Он пишет так, как будто мы расстались буквально накануне и даже здороваться необязательно.

«В пятницу вечером», — отбиваю кратко, не собираясь тратить любимую субботу на дело, которое пока не представляется ни приятным, ни особо полезным.

Стас присылает адрес и точное время, дописывая: «До встречи».

«До встречи», — подтверждаю словами Стаса, что приду.

Приду и, может быть, найду ответ хотя бы на вопрос Тимоши, который засел в голове и никак не даёт покоя: что же я всё-таки делаю с рубашкой на той фотографии?