Глава 65

Стас больше не подбирает слова, чем пригвождает меня к полу.

Стоит нам теперь открыть рот наедине — из нас льётся поток без фильтров и без подтекста. Мы открываем изнанку, не пряча её за обвинениями, покаяниями, взаимными ударами наотмашь. Просто показываем: вот такая она без условий и ретуши, без привязки к подрихтованной лицевой стороне.

— Даже если потом станет ещё тяжелее порознь, Стас?

— Да, — сразу отвечает он. — Потому что это значит, что нам до сих пор не всё равно.

— Не всё равно, — повторяю, соглашаясь. — Только ничего не клеится.

— Не говори так. — Стас отходит от двери, буравя меня тяжёлым взглядом, в котором мечутся сожаление и протест.

— Я снова называю всё не так? — усмехаюсь тихо. — Мы с тобой изменили друг другу, хотя оба не хотели измен и до сих пор не можем соотнести наши с теми, что процветают вокруг. Мы в разводе, хотя официально так и не развелись. Мы любовники, женатые друг на друге. Бьём все рекорды неадекватности, но нам на неё одинаково плевать. Ничего не треснуло… или просто штукатурка никак не схватывается? — В горле першит, ведь говорить правду трудно, а именно её я сейчас проталкиваю наружу, и она прорывается сквозь нагромождение препон, разбивая их в никчёмные шершавые черепки. — Поломалась я, Стас. Не чинится.

Его лицо искажает гримаса боли, которая окатывает меня обжигающей волной. Не сопротивляясь, пропускаю её через себя, разделяя со Стасом, чтобы она схлынула как можно быстрее. Я не хочу и дальше копить её внутри или замуровывать в муже.

— Передо мной горит табличка с красивым шрифтом и чёткими стрелками: «Гордая», — указываю одной рукой направо, — или «Счастливая», — другой взмахиваю налево. — Игнорирую предложенные направления и иду прямо, выбирая быть и счастливой, и гордой, а, по факту, нет ни того, ни другого.

Меня наконец озаряет то, что всегда было на поверхности, но, как обычно, чем больше на виду, тем меньше видно. Я не рубашку снимаю или надеваю на той знаковой фотографии. Я сдираю саму себя, стараясь избавиться от той, кто ни в какую не может разделить гордую и счастливую.

— Хотя не должна, — произношу вслух. — Не должна выбирать одну из опций, придуманных кем-то и навязанных в качестве неоспоримой истины. Нужно выбирать себя целиком и не бояться плыть против течения, если оно уносит туда, где тебе плохо и становится лишь хуже.

— Ста-ас! — окрик из коридора и нетерпеливый стук в дверь раздаются одновременно. — Невесту украли!

Стас не реагирует, удерживая мой взгляд. Инициативная группа удаляется по коридору, простукивая другие комнаты и призывая на помощь жениху, который, конечно, справится сам, но традиции, подогретые алкоголем, бескомпромиссно преумножают общий азарт.

Снаружи всё стихает. Стас аккуратно подталкивает меня к выходу.

— Не будем предупреждать Володю с Леной об отъезде? — интересуюсь, покидая номер.

— Им сейчас не до нас. — Он останавливается в проёме и спрашивает абсолютно нейтральным тоном: — Или хочешь сослаться на несуществующую беременность?

— Нет, не хочу. Как и рассказывать настоящую причину. А ты?

Я просила Стаса не говорить о ней сыновьям. Он согласился, но мог поделиться с кем-то из друзей, как я поделилась с Соней.

— Разве мы должны отчитываться перед кем-то о нашей личной жизни? — Стас захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. — Она на то и наша, что касается только нас. «Что?», «Как?», «Почему?» всегда разжигают любопытство, но мы не обязаны на них отвечать. Можно спокойно пожениться вдвоём и сообщить всем при случае, если возникнет такое желание. Так же можно разъехаться, съехаться, переехать, поменять работу, свалить в отпуск, развестись, разругаться, помириться, но мы никому не должны докладывать о каждом шаге и решении, а уж тем более объяснять их. Пока у нас есть наша личная жизнь, мы должны всё это тебе и мне. Ни детям, ни родителям, ни друзьям, ни знакомым. Только друг другу.

Впереди щёлкает замок. Как по негласной команде, мы ускоряемся. Экономим дыхание, не растрачивая его на разговоры. Не привлекая излишнего внимания держимся в тени. Огибаем сияющую огнями и оглашаемую разноголосьем площадку и выскальзываем за ворота.

Ключи от машины у Стаса. Он распахивает передо мной пассажирскую дверцу.

— По лесу поведу я.

Не спорю. Глупо терять время на пререкания, да и не горю я бешеным желанием вилять в темноте по узкой кривой дороге среди частых деревьев.

База отдыха остаётся позади. До трассы, по моим расчётам, ещё пара километров.

Стас притормаживает и резко сворачивает в зазор между двумя соснами, в котором останавливается.

— А если помимо личной жизни на двоих, у каждого параллельно появляется сугубо своя личная жизнь, то что мы должны друг другу? — Пялюсь в черноту в окне и продолжаю с того места, на котором нас прервали.

— Мы до этого не дошли. — Стас смотрит на моё отражение в стекле. — Если бы дошли, тогда правду.

В недоумении поворачиваюсь к нему, хлопая ресницами, открывая рот и глотая воздух, как немая рыба, выброшенная на сушу.

— Правду?! — хриплю наконец, неожиданно переходя на высокий писк: — Ты же не собирался говорить мне о своей интрижке. Что за переобувание на лету, Стас?!

— Я тебе не соврал. Не было и нет никакой интрижки. — Его взгляд упрямо давит из-под насупленных бровей. — Тот случай не имел никакого отношения к личной жизни. — Он впечатывается затылком в подголовник и цедит слова по капле, словно они снова ему не даются: — Знаю, что звучит абсурдно и в это трудно поверить, но я действительно так думал. Просто бизнес, достигнуть чего-то в котором часто идёт вразрез с принципами. Хочешь пробиться — накрой поляну, дай взятку, налаживай связи и знакомства. Хочешь продвинуться выше — мути с серыми схемами и собирай досье на партнёров и конкурентов. Хочешь войти в элиту — будь готов использовать информацию и быть повязанным компроматом, который держит в одной лодке покрепче любых бортов, как и даёт колоссальные возможности выкинуть кого угодно за их пределы. — Он оглаживает моё лицо нечитаемым взглядом. — Я не рассказываю тебе о каждом рукопожатии с теми, кого не уважаю, но с кем выгодно здороваться, или о разовых сделках, которые заключаются как услуга за услугу. Та… девушка была технической проверкой, на что я готов ради гораздо больших амбиций.

Стас замолкает, стискивая челюсти и сжимая кулаки. На скулах играют желваки. В глазах плещется пожирающий его огонь.

— Техническая проверка, — проговариваю медленно, не отторгая, а пытаясь осмыслить услышанное. — Ты сказал, что действительно так думал. Теперь что-то изменилось?

— Изменилось, едва ты вошла тогда в кабинет.

Он опускает взгляд, прикрывая веки, но тут же возвращает его ко мне.

Мы смотрим в глаза не только друг другу, но и своим страхам, отчаянию, неизбежному наказанию и ошеломляющему отказу приводить его в исполнение, потому что с последним виртуозно справляемся каждый сам для себя.

— Небесная канцелярия метко брякает о землю и вправляет мозги. «Никакого отношения к личной жизни, говоришь? Жена и семья отдельно?» — чужим голосом спрашивает Стас. — Получите и распишитесь: же-на и семь-я отдельно. — Он трёт лицо ладонями и грубо прочёсывает волосы пальцами. — Рвёшься к большим возможностям и деньгам, только они в какой-то момент бац! — и становятся товаром, а ты разменной монетой. Платишь чувствами, принципами, совестью, чем-то важным изнутри, но кажется, что с тебя не убудет, а на самом деле невосполнимо теряешь себя же по кусочкам, но понимаешь это, когда уже поздно и былую цельность вряд ли можно восстановить. А то, за чем гнался, и вовсе не нужно.

— Хреновые мы с тобой торгаши. — Наваливаюсь боком на спинку кресла и прислоняюсь виском к его углу. — Оба закладываем душу, да ещё и продаём её частями по дешёвке. — Стас хмурится, и я поясняю: — Шок, отрицание, гнев. Смотрю, с торгом у тебя тоже всё ужасно. Я и вовсе в нём забуксовала. Давно поняла, но упорно газовала, надеясь выскочить. Заляпалась в хлам — вот и весь результат. Пора выкарабкиваться без резких движений.

Вижу недопонимание в глазах Стаса. Сажусь удобнее и стараюсь разложить всё по полочкам прежде всего для себя:

— Я устроила отвратительный торг на тему: кто хуже? Не лучше, Стас, а хуже. Выбирала из разных зол меньшее, тогда как ни одного не должно быть. Ты переспал с другой женщиной, но ни в кого не влюбился, а мне было так плохо, что этим я пыталась себя успокоить и утешить иллюзиями, что всё ещё что-то значу для тебя. Кошмар…

— Ты значишь, — перебивает Стас. — Без иллюзий.

Не комментирую его замечание. Прочищаю горло, чтобы не задохнуться от омерзения после высказанного признания, но безжалостно распинаю себя дальше:

— Что лучше из худшего: не знать о твоей измене и продолжать жить в слепой уверенности, что у нас всё хорошо, или узнать, тоже изменить и не смочь окончательно уйти? — Прижимаю руку ко рту, потому что меня начинает подташнивать. — Я не могла тебя простить, хотя, получается, пыталась, но делала саму себя хуже, чтобы мы сравнялись и мне удалось простить, абсолютно не оставляя себе шанса на самопрощение.

Стас подаёт мне неизвестно откуда взявшуюся и уже открытую бутылочку воды. Отпиваю треть. Остальное достаётся ему.

— Наш неразвод ведь тоже по сути торг, — усмехаюсь. — Мы не подаём заявление только потому, что приняли взвешенное решение не влезать в бюрократические процедуры и не хотим вовлекать детей, или обречённо оставляем себе лазейку хотя бы таким образом продолжать быть вместе?

— Мы не играем на интересах детей, — убеждённо произносит Стас.

— Ты прав. Хоть что-то по-настоящему хорошее среди того паршивого, что мы наворотили. Та самая неснижаемая планка-ориентир. А вот другие мы занизили до критического уровня. Личные и общую, которая у нас была, и, пожалуй, в какой-то мере всё ещё есть.

Пластик в руке Стаса неожиданно хрустит.

— Ал, как ты можешь ставить себя в один ряд со мной?

Несчастная бутылочка превращается в смятую бесформенную массу.

— Мы оба поступили гадко. Или хочешь обсудить, чей состав преступления тяжелее? Мой, потому что я быстро решила попробовать другие отношения, или твой, потому что ты вынашивал его полгода?

— Я ничего не вынашивал полгода! — внезапно грохочет Стас.

— Ты сам сказал…

Тут же срываюсь на повышенных тонах, однако он меня заглушает:

— Я сказал ровно то, что сказал и имел в виду! Если ты что-то додумала за меня, то сделала это сама. Я виноват во многом, почти во всём, но не в том, что ты дофантазировала. — Не знаю, что Стас видит на моём лице, но его голос смягчается и уменьшает громкость. — В апреле я сказал, что полгода назад проходил строительный форум. Если бы я рассказывал тебе об этом сейчас, то сказал бы, что он проходил почти год назад без каких-то двух долбанных месяцев.

— Но это точка отсчёта, — возражаю, потому что именно оттуда всё началось, что бы Стас ни говорил. — Тогда родилась твоя идея фикс.

— Отсчёта, да, потому что я не поставил тогда точку, раз вернулся к ней в апреле. Но не идеи фикс. — Он подаётся ближе ко мне. — Алла, ты же знаешь, что все мои идеи фикс возникали и реализовывались в очень короткий промежуток времени. Я не катал их в башке до перегорания, а воплощал в жизнь, пока они были актуальны. Дай я себе время на промедление, я бы понял, что каждая из них могла меня уничтожить. — Стас кривит губы в горькой ухмылке. — И понял, когда уничтожил не только себя.

Звуки, словно искры, которые взметнулись от порыва ветра, рассыпаются и осязаемо затухают между нами.

— Ты спросила, смог бы я тебя простить, будь я на твоём месте. — Разгоняет вновь наступившую тишину Стас. — Я не знаю. Мне не даётся ни одна из причин, по которой ты бы изменила первой.

— Тогда второй вопрос, Стас: ты бы продолжил мне изменять, если бы я тебя не застукала?

Он готов ответить сразу, но я поднимаю руку и подношу к его губам. Стас замирает. Я его не касаюсь, зато он касается моих пальцев тёплым выдохом.

— Сейчас я не поверю ни твоему «нет», ни твоему «да», а «не знаю», в данном случае, не устроит меня в принципе.

Сворачиваюсь клубком на сиденье. Стас накрывает меня походным пледом, который прописался в моём багажнике с раннего детства мальчишек, и выставляет комфортную температуру климат-контроля.

Мы молча выезжаем на трассу, но я не настаиваю пересесть за руль. Не меняя положения, наблюдаю за мелькающими за окном столбами и поддаюсь их ненавязчивому гипнозу.